Узел подняли на оснастку ещё с вечера, выставили по уровню, протянули хомуты, обвязали датчиками — тензометрическими у корня магистрали, виброметрами по длине. Жгуты уходили к стойкам, и каждый канал перед прогоном проверяли поодиночке: потом не угадаешь, перо ли соврало или железо. Подготовка съедала больше времени, чем сами прогоны, и в этом стенд был честен: даром он не отдавал ничего.

Их было трое на прогоне, не считая стендовика. Двое расчётчиков Семихатова сидели у стоек на съёме — тот, что помоложе, и второй, с несходящимся контуром, который записался в ночные первым ещё в декабре. Этот и теперь, пока ждали, сводил что-то в блокноте, не поднимая головы, будто вокруг не было ни ночи, ни стенда. Возбудитель вёл стендовик — человек не инженерный, а стендовый, у которого вся повадка была в руках и в лимбе генератора частоты. Он положил пальцы на лимб, скользнул взглядом по стойкам — все ли на съёме — и не обернулся.

Прогон шёл не первым за ночь. До него уже дважды вели частоту по тракту — на нижних узлах, где раскачки не ждали и не нашли, где перо всю дорогу чертило ровно, без интереса. Теперь дошли до того узла, на котором всё и держалось по расчёту, и расчётчики подобрались, хотя по лицам этого было не видать: лица за ночь стёрлись у всех, осталась одна работа. Часов в зале не висело, и время мерили не ими, а оборотами барабана.

— Ну что, заводим, пока не примёрзли к табуретам? — Стендовик подул на пальцы и взялся за лимб. — Не бокс у вас, а ледник. В цеху хоть железо тёплое под рукой, а тут одна наука да сквозняки.

— Грейтесь о стойки, они тёплые, — Аркадий тронул бок усилителя. — Ставьте.

— О стойки он греется, — тот хмыкнул в воротник и тронул шкалу. — Поехали, родимая.

Перо самописца на барабане поползло, выписывая ровную пилу. Частоту он гнал вверх медленно, по делениям, и называл вслух коротко, как называют этажи.

— Двадцать, двадцать два, — оператор вёл лимб бережно, словно подливал воду. — Молчит пока, и слава богу: спать охота.

До поры перо держало пилу ровно, без отклонений; группа ждала ту частоту, на которой система пойдёт вразнос, и пока её не было, ждать оставалось только её. Дрожь возбудителя нарастала металлической мелкой рябью. Она шла в воздухе и в самой оснастке, доходила до ладони, если положить ладонь на станину, и в грудь не отдавала. Это была не цеховая утроба, что стоит в рёбрах, а сухая высокая трясучка приборного зала.

— Двадцать восемь, тридцать. Ну, голубушка, где ты у нас прячешься?

Перо дрогнуло, ещё держа пилу, но уже с заусенцем по верху.