В зале никто не шевельнулся. Шкалу он повёл тише, по полделения, будто подкрадываясь; расчётчики застыли над съёмом. Все знали, что это где-то здесь, и ждали, на каком делении железо себя выдаст.

— Тридцать четыре… вот, пошла, — и в голосе у стендовика было почти удовольствие, как у рыбака, когда поведёт поплавок. — Здравствуй, что ли.

На этой частоте перо качнулось шире, потом ещё, и пила сорвалась в раскачку: амплитуда росла, перо мотало по ленте размашисто, выписывая то, чего на ленте не стояло до этой ночи. Аркадий смотрел, как оно ходит. Эту самую раскачку он провёл летом карандашом по расчёту и приколол тогда на кульман, и старшие глядели на лист так, как глядят на чужую веру: вежливо и мимо. До нынешней ночи она держалась на трёх несведённых актах об авариях да на одной его кривой, которую слушали, но которой не верили. Теперь её вело перо — помимо него, по живому железу, — и спорить с пером было уже не с руки. То, что он знал раньше всех и доказать не мог, доказывало себя само, без его участия, чужой беспристрастной рукой.

У него едва не сорвалось слово, которого здесь не знали и которым там, за чертой, называли ровно это. Он придержал его, как придерживают чужую вещь в чужом доме, и проговорил по-здешнему, ровно:

— Держи на тридцати четырёх. Снимаем точку.

Тот придержал лимб. Расчётчик с несходящимся контуром поднял наконец голову от блокнота и теперь не записывал, а досматривал; потом записал, и по тому, как записал, видно стало, что и для него это не пустая строка. Перо мотало раскачку устойчиво, повторяясь от оборота к обороту, — режим, не случайный срыв.

— Глуши, ставим демпфер, — Аркадий отступил от барабана.

Демпфер тракта поставили в магистраль: короткая постановка узла, без доводки и без подгонки по месту — затянули по штатному, проверили затяжку, отошли. Стендовик снова повёл частоту от низа, и на тех же тридцати четырёх перо дошло до знакомого места, качнулось — и легло заметно ровнее, чем в первый раз. Размах срезало. Теперь на одной ленте, в двух местах, одно под другим, стояли «до» и «после»: широкая раскачка и придавленная вдвое.

Радости в этом не было. Было усталое и точное: значит, так и есть, как считалось на кульмане полгода назад. Аркадий провёл пальцем по ленте от первого места ко второму и обратно, сверяя глазом то, что и так читалось, — должно быть, затем, чтобы убедиться рукой, раз голова от усталости верила вполсилы.

Стендовик отвёл лимб на ноль и сел, опустив руки между колен, как садятся, когда дело сделано и спешить уже некуда. Расчётчик с несходящимся контуром дописывал съём; впервые за ночь он не хмурился над блокнотом.