— Во-от, — протянул он негромко, ни к кому. — А днём, зараза, не желала сходиться. Днём она у меня умнее меня была.

Больше никто ничего не прибавил. Цифра была на ленте, и этого хватало; говорить про неё вслух значило бы прибавлять к ней лишнее, чего она не просила.

Семихатов вошёл, когда лента уже сматывалась с барабана. Постоял, взял конец, протянул его сквозь пальцы, нашёл оба места — где раскачка и где придавлено. На свет смотреть не стал, поднёс к настольной у пульта; ему хватило.

— Снимайте на завтра. И ещё раз — на пределе. — Он отдал конец ленты обратно и от двери, не оборачиваясь, добавил тем же ровным голосом, каким раздавал разнарядку: — Программу на январь — к среде.

Дверь за ним закрылась. Похвалы не было, и Аркадий её не ждал: Семихатов не хвалил, он брал в работу, а взять в работу было больше, чем похвалить. Аркадий домотал ленту с барабана, обрезал по краю, скрутил в тугой рулончик. Рулончик лёг в ладонь — лёгкий, ещё тёплый от барабана. За высокими окнами стояли чернота и снег, и час был такой, в который снаружи не оставалось ничего, кроме дороги до общежития. Он сунул ленту во внутренний карман и пошёл одеваться.

* * *

Где-то на этих неделях сутки потеряли границу. Какое нынче число, спрашивали у графика на стене, не у себя: график знал вернее. Дни считались уже не понедельниками и средами, а прогонами и пересменками, и этот счёт сходился, а недельный нет. Комната группы не остывала к ночи и не нагревалась к утру — держала одну ровную несвежесть, в которой давно не открывали форточку. В обед кто-нибудь спал сидя, уронив голову на сложенные руки, и сосед, проходя, придвигал ему сползающее пальто, не будя; это перестали замечать, как перестают замечать тиканье. Бриться приноровились всухую, на ходу, у общего умывальника в коридоре, и небритость к третьему дню переставала быть небрежностью, делалась общей формой. Кульманы к концу дня не разбирали — конца дня не было; рабочая поверхность копила свой осадок: недоведённые листы под готовальней, расчёты внахлёст, немытые жестяные кружки из-под кипятку, сдвинутые к подоконнику. Кто-то прочёл вслух из вчерашней газеты, что у американцев их лунный снаряд тоже не дошёл, сорвался где-то на полпути; утешение вышло слабое, и его не подхватили. Ели на ходу, тем, что не требовало времени, — хлебом, кипятком, изредка кашей из общего бачка, — стоя, не снимая с плеч пальто, и возвращались к доскам, не досказав начатого над миской. Разговоры сами собой ужались до дела: про узлы, про сроки, у кого готова калька. Не спрашивали уже, кто как спал и спал ли.