Машина была не нужна. Та, что улетела в сборку, шла к старту со своим железом, и трясти её перед пуском никто бы не дал — перед пуском узлы берегут, не мучают. Но серия за ней шла, и для стенда годился представительный узел тракта: серийный, той же конфигурации, той же ступени, какой стоял бы на любой машине этой партии. Замер на стенде не просил лётного изделия — он просил узла, оснастки и ночи, и теперь все три у Аркадия были. Тупик, в который он упёрся у голой рамы три дня назад, оказался кажущимся: снимать было нечего на той машине, а измерять — было на чём, стоило только открыть стенд. Открыли его не на его уровне, где было глухо, а над сроком, где у него самого хода не было. Щель нашлась там, где её не осталось, — не у него, а у Чертока. Продавил не он силой, которой у него не водилось; продавил доказуемый довод плюс верхняя рука. Дверь стояла открытой. Дальше дело было за числом — за его руками.

* * *

Серийный узел подняли на оснастку с вечера, поставили по месту, закрепили. Аркадий проверял затяжку сам, обходя оснастку по кругу, как обходят станок перед работой; на этот раз работа была. Узел тракта блока Е сидел на раме той же посадкой, что и натурный осенью, только без осенней доводки — его и не доводили, его мерили. К стойкам свели жгуты: у корня магистрали датчики на деформацию, по длине — на вибрацию. Каждый канал перед прогоном проверили поодиночке, чтобы после не разбираться, где соврал прибор, а где повело железо; проверка съедала больше времени, чем самый прогон, и Аркадий не торопил её. Стенд даром не отдавал ничего, и это в нём было честно.

Возбудитель вёл стендовик — немолодой, в накинутом поверх халата ватнике; руки его знали лимб генератора лучше всякого расчёта, и частоту он держал на слух, как держат на слух мотор. Аркадий стоял у самописца, со своей тетрадью, где обведённая Чертоком цифра запаса держалась наизусть, а рядом, на чистом месте, должно было встать число со стенда. Считать надо было под гранью; у грани сказали бы «запас», и были бы правы. Он шёл за тем числом, что ложится под грань с зазором, какого уже не спишешь на округление.

— От низа? — спросил стендовик, положив пальцы на лимб.

— От низа. Сперва без демпфера.

Первый прогон вели на голом узле, без демпфера в магистрали, — контрольный, чтобы снять собственную раскачку тракта на новой ступени, не прикрытую ничем. Стендовик повёл частоту вверх по делениям, называя коротко, как называют этажи. Низ прошли ровно, самописец писал гладко. Ближе к той полосе, где на новой ступени частоты сходились, перо стало выписывать размах шире, потом ещё, и кривая поползла в раскачку: амплитуда росла, перо мотало по бумаге всё дальше от средней, и запас, что Аркадий вёл цифрой в уме, на глазах съезжал к грани. Стендовик не гнал дальше, придержал частоту на месте.