— Строку вернули. — Он качнул подбородком на свежую графу. — Отработку проведёте до пуска, всю, не одну вашу точку. Очередь дам по графику, на смену, не в ночь по углам. Делать — так начисто.

— Понял, Григорий Степанович.

Лагутин ещё постоял у листа, глядя на возвращённую строку, и в том, как он на неё глядел, не было ни досады, ни облегчения — была прикидка ведущего, куда теперь сдвинется всё прочее, что за этой строкой потянется по срокам. Чужая работа встала ему в график, и он уже считал её своей заботой, как считал всякую.

— Цифра ваша легла, — сказал он напоследок, придвигая к себе папку, и разговор для него тем кончился. — По цифре и пойдём. С тем и идите.

Ни упрёка, ни уступки вслух, ни того, что зовётся признанием. Просто отработку поставили в очередь, и очередь была теперь не милостью и не зазором на чужой сорванной пятнице, а строкой в графике, под визой, которую не отклонить.

Аркадий смотал запись в рулон и убрал вместе с тетрадью, в карман пиджака. В субботу он выходил из этой самой комнаты с чужим «отклонить» поперёк своих строк — закрытым намертво, по форме, не подкопаешься; перебить такое могла одна виза старше той. Виза старше легла; и теперь он выходил отсюда не с отказом, а с принятым числом и возвращённой строкой, и комната была та же, и лист на стене тот же, только строка на нём снова стояла, а не была сведена прочерком. То, что в субботу закрылось коротким «отклонить», открылось одной цифрой под гранью. И открыло его не слово Аркадия, которого не слушали, а измеренное число, которому веры больше, чем словам, да чужая рука над сроком, которой достало весу. Своей доли в этом у Аркадия было — расчёт да руки на стенде; остальное доделали за него те, до кого ему хода не было.

* * *

К проходной он вышел в начале седьмого. По дороге, у входа в стендовый корпус, бросил взгляд в раскрытую дверь бокса: серийный узел тракта стоял на раме, обвязанный жгутами, поднятый под завтрашний прогон, — то самое железо, которого три дня назад тут не было вовсе, на той самой плите, где оставались одни чистые пятна от снятой оснастки. Поставили обратно. Отработку проведут всю, не одну точку, и проведут не по углам, а в очередь, на смену. Дверь, которую захлопнули сроком, держали теперь открытой бумагой старше срока, и за порогом её стояло на оснастке его дело, к которому снова было чем взяться.

На один поворот мысли поднялось дальнее, не про этот стенд. Здесь, в малом, рычаг нашёлся — не у него, так над ним: строку вернули, число легло, отработку по серии теперь проведут как следует. А было и большее, против чего рычага не находилось нигде; оно шло своим ходом, и ни довод, ни виза, ни чей угодно вес его не трогали. Об этом Аркадий думать не стал — слишком далеко и слишком не его. Хватало с него на сегодня и стенда.