Истома всегда мыслил хитро. Такова уж была его натура. И раз безродные эти — подосланные дети боярские, значит, за ущерб их персонам спросят по всей строгости. Воевода-батюшка может и умён, да не ловок. Кто бы их ни подослал, а фигура крупная, значит, при желании может всех сковырнуть. Воеводе-то что? С одного места снимут да в другое назначат, а вот дядюшку, глядишь, и сопнут. А кто помог? Кто проявил усердие? Ась? Того и назначат приказом заведовать. И тут уже можно потягаться за воеводину дочку. Это сейчас на него не взглянут, а ежели помолвка расстроится да останется Акулька в старых девах? Ась? Тут-то он себя и предложит: раз никому не нужна — отдадут и самому завалящему. И предложить есть чего. Бумаги всякие, как там французы говорят: «компромат». А у него столько этого добра — не только дядюшка, сам воевода покачнуться может.
Дабы срезать путь, подьячий бежал садами и огородами. Вот уже и ямская слобода в стороне осталась, а впереди показался Свято-Покровский женский монастырь. Вот ужо, поди, невесты Христовы от жары-то текут. Им-то просто так не уйти — не выйти. Пусто на улицах. Только кое-где и повстречается горожанин. Служивые в основном стрельцы да ямские обозники. Женщин и детей — никого. Все сбежали. Кто на Туре, а кто на Калачике.
Свернув от монастыря вправо, он притормозил у верхотурского кабака и пошёл спокойней, ибо тут уже было людно. Несколько бородатых мужиков распевали похабную песню, сидя под навесом и размахивая в такт кружками. Перед ними стояла пятиведёрная бочка, а на самих мужиках ничего, кроме рубах и крестов, не было. Так и сидели, голожопые. Видать, скинулись разом, да не рассчитали казны. Истома перекрестился и, стараясь не смотреть на блудней, серой мышкой прошмыгнул мимо. Ему было крикнули вслед:
— Эй, Ероха! Иди к нам, Ероха!
Да он не обернулся. Только голову в плечи втянул и пошёл поскорее. Знал он, кого Ерохами в кабаках кличут: того, за чей счёт будут опосля пить. А откажешь — тут же полетят тумаки и зуботычины, и, пока ещё стрельцы налетят чинить суд да расправу. Бывалоча и не спасали таких Ерох. Отпевали да на погост. И слава те Господи, на счастье, видать, появилась на улице жёнка одного из выпивох. Возле кабака начались слёзные крики и жалобы. Истома даже повернулся посмотреть — запрещено же сие. Молчи, жена, пока муж твой до нательного креста не пропьётся, а вот тогда уже и домой провожай. Но он глянул мельком и быстро опомнился. Нельзя задерживаться. Он пеший, а кат с дьяком могут и на повозке себе позволить.
Колодников всегда держали в остроге, а сам острог находился внутри крепости и являлся остатками старых военных укреплений. Не сносить же их? Город рос, и одну крепость просто обнесли другой, более надёжной, а уж там им было раздолье. Тюрьма внутри острога хороша и добротна. Есть избы для переселенцев, а есть и для каторжников. Знай только дрова заготавливай. Притопает с Московской стороны толпа каторжан, человек двести, и куда их девать? Вот сюда и девают. В острог. Пока пересылка, пока бумаги да допросы, они все свою пользу приносят. Можно внаём сдавать, пашни обрабатывать, а можно и на обустройство Верхотурья заставлять работать — болота гатить опять же, леса рубить. Но сейчас пусто в остроге. Не было в этом году новых каторжников, а старые в конце апреля с обозом ушли. В этот раз далеко, куда-то в Сибирь, за каменный пояс, золото добывать. Сейчас там только несколько человек, сидящих по разным мелким делам, и Безродные с Рожей. Вспомнив об этом дьявольском колдуне, Истома нахмурился. Этот мог испоганить дело.