При этих словах храбрые дети Выродка окончательно оробели и бросились со всех ног к спасительной двери, ведущей обратно, в привычный земной мир.
Но и на этом сон для Афони не закончился. Он видел, как, оставшись одни, Выродок и Кудеяр вновь принялись выпивать — будто не враги, а старые приятели. Вслед за новыми бутылками появился круг ржаного хлеба, за ним — луковицы и добрый шмат солёного сала. Собутыльники почти не разговаривали. Они словно ждали чего-то — не отдыхали, а заправлялись впрок. Вместе с ними ждал и Афоня.
И это «что-то» пришло. Оно окружило место, где сидели Кудеяр и Выродок, плотной стеной фиолетового тумана. Из него вышли странные, похожие на человеческие фигуры. Они были зелёными, нестерпимо блестящими, двигались так, словно их отлили из резины. От их присутствия Афоню накатила такая дурнота, что он закашлялся, зачихал, а потом его вырвало. Перед глазами всё закружилось, поплыло, бешено заколотилось сердце — и ему вдруг почудилось, что он умирает.
*****
Достоевский первым почуял неладное. Прикорнувший на стуле электронщик захрипел, задергал ногой во сне, а потом неловко повалился набок, выронив из онемевших рук Неписаную рукопись.
— Афоня! — рявкнул Фёдор Михайлович. Живой рукой он оттолкнул мешавшего Костомарова и бросился оказывать парню первую помощь. А тот не просыпался: хрипел, кашлял, из носа, рта и ушей полезла зелёная жижа.
— Господи боже мой! — вскрикнул сообразивший, что к чему, Леонид Исакович. — На кушетку! Кладите его на кушетку, нужно облегчить дыхание!
— Это что, эпилепсия? Да нет, он, похоже, отравленный, — недоумевал пенсионер, поднимая на руки бьющегося в судорогах Афоню.
— Нет, тут другое. Умоляю вас, Фёдор Михайлович, аккуратнее! Нужно действовать быстро! — Костомаров заметался по мастерской, потом вдруг замер, хлопнул себя по лбу ладонью и опрометью побежал к двери.
— Ты куда?!
— Я сейчас! Поверните его на левый бок и следите, пожалуйста, за его душой! Не дайте ей отлететь от тела!
Достоевский проводил взглядом куклу и вдруг зацепился взглядом за валявшуюся на полу книгу. Обычно он ничему не удивлялся, но тут его брови сами собой, против его воли, поползли вверх. Неписаная рукопись горела. И это означало только одно: произошло нечто важное.
Эпилог
Если бы не опыт и знания Леонида Исаковича о загадочном припадке Афони, то последнего бы нипочём не спасли. Костомаров обозвал эту болезнь «хлорохолией», по аналогии с меланхолией, или в переводе с греческого — чёрная желчь. Только тут желчь была зелёная, а образовывалась она, как объяснил он позднее, от чрезмерного общения с Неписаной рукописью. Учёные в его лаборатории, рассказывал он, не просто так создавали различные вспомогательные устройства для чтения, а вы чуть что, прямо как дети, суёте каляпы куда не следует. Да на эту дрянь даже смотреть опасно, а вы в неё зенки пялили. Ладно Достоевский, он уже пожил, его не жалко, но Афанасий, дорогой мой, неужели нельзя было проявить большую осторожность?