Костомаров в ответ только покачивался и невнятно жужжал. У него была сломана челюсть, кажется, они снова подрались. Афоня страдальчески застонал — господи, как же от них воняло. Его товарищи потеряли всяческий человеческий и моральный облик, а хуже того, когда он проверил проектор, то выяснилось, что за эти несколько дней ничего не изменилось. Валера и Денис снова ели сердца своих жён. Снова и снова, а потом у них начинались новые галлюцинации. Они так и не выбрались из холмов. Они по-прежнему там, пребывают в зацикленном кошмаре. Достоевский был прав — менялись только декорации. Книга буксовала на месте, словно заезженная пластинка.
— Дайте мне доступ к Соглядатаю, — упрашивал он пенсионера. — Дайте. Он на третьем этаже у вас, только вы можете открыть дверь. Я поставлю тут передатчик, а мы с вами уйдём наверх и оттуда будем читать рукопись. Вы отдохнёте. Вы устали. Не губите себя, пожалуйста.
Но тот не слушал. Достоевский пребывал во хмелю и в великом горе. Он лишь стонал и плакал, что всё было напрасно, что всё было зря, а других внуков у него нет и никогда не было. И что во всём виновата полынь ебучая, отравившая последнюю надежду его. Никому не осилить горькие воды звезды Полынь, слышите, Гоги-Магоги?!! Никому!
Афоня не выдержал. От всего этого бардака у него началась истерика. Обозлённый на всех и вся, он подбежал к фиксатору, вырвал книгу из постамента, захлопнул её и запульнул прямо в скелет Выродка, безучастно наблюдавший за происходящим.
— На, сука! Сам читай свою рукопись!
Книга, ударившись о кости, застряла между рёбер скелета. Фёдор Михайлович моментально перестал убиваться по спящим и побледнел. В зале повисла напряжённая тишина, ведь даже пьяный в тумбочку Костомаров не нашёл в себе сил прожужжать по этому поводу что-нибудь умное. Все услышали, как в тишине что-то отчётливо щёлкнуло, а потом все увидели, как книга летит обратно. Афоня было пригнулся, но это ему не помогло. Пролетев над его головой, книга развернулась в полёте и шарахнула его по затылку. У электронщика потемнело в глазах, и он практически сразу потерял сознание.
— М-да, — неопределённым тоном произнёс Достоевский, подходя ближе.
— Ж-ж-ж, — показала рукой кукла на книгу.
— Вижу, обложка сменилась, — подтвердил пенсионер. — Выродок её всё-таки почитал.
Он нагнулся, осторожно, словно сапёр, поднял книгу и на цыпочках отнёс обратно к фиксатору.
Глава 24
Иногда, просыпаясь после тяжёлого и долгого сна, вспоминая свои сновидения, кажется, что будто бы прожил целую жизнь где-то там, в другом мире. А когда тебе привиделось, что этих жизней прошло целые тысячи? Что тогда? Чему верить? Где правда, а где ложь? Мозг утешает, он говорит — было и было. Это же всё прошло и более никогда не случится, да и было ли? Ты в этом точно уверен? Пройдёт совсем немного времени, и всё будет в голове иначе. Память — это калейдоскоп в руках бешеного ребёнка. Память — это разноцветное, лоскутное одеяло, которое постоянно перешивает и подрезает забывчивая старушка. Память — это вредная импульсивная подружка, шепчущая в ухо не то, что хочется, а то, что совсем не надо. Чего ты вспомнил? Ты вспомнил, как тряс за бороду бога Зевса и пинком скидывал с Олимпа повелителя морей Посейдона? Нет, это был точно сон. Как и поход морской армады к острову Авалон, как и строительство пирамиды в честь фараона Валеры, как и хвост Сунь Укуна, который ты оторвал ему за предательство. А куда они тогда шли? В Западный Рай? А кто такой Сюаньцзан? Кажется, козёл какой-то... Столько воспоминаний. А стоит посильнее тряхнуть головой — и всё перемешается. Стоит только чихнуть — и всё забудется... Но ведь так не должно быть? Что-то же должно остаться? А, точно: останется то, что мы не хотим, и то, за что нам потом всю жизнь стыдно. Останется вилка в ключице Ваньки Степанова. Второй класс, сентябрь, школьный обед и запись в дневнике красной пастой — «Тыкал в одноклассника вилкой».