Глава 37
Офирцы в экзоскелетах первыми засекли чужака и принялись палить в него из своего чудо-оружия, отчего костница озарилась множеством ярких вспышек, но Достоевский словно того и ждал. Он прикрылся телом мёртвого Гая Катулла, словно щитом, через несколько мгновений кукла предупреждающе завопила показывая на потолок.
— Хватит! Хватит палить, идиоты! Нас всех завалит обломками. Прекратите стрельбу!
Громовержцы вынуждены были послушаться. Статус Костомарова был приоритетным, и потому в случае гибели предводителя он автоматически становился тем, кого они должны были подчиняться. Достоевский выглянул из-за спины мертвеца.
— Правильное решение, Кудеяр. Прежде чем драться, всегда неплохо поговорить.
Кукла изобразила удивление, а затем с испугом оглянулась на возвышавшийся позади неё скелет Выродка. Ей вдруг показалось, что тот пошевелился, но ничего не происходило, и она со злобой во взгляде уставилась на Достоевского.
— Ты о чём это, старый хрыч? Кажется, наверху из тебя последние мозги вышибли. Как ты вообще выжил. Там же Стиратель был.
— Это такой серый ком слизи с щупальцами и нарывами, полными проклятий? — усмехнулся пенсионер и демонстративно положил мёртвое тело офирца на пол. Громовержцы тут же навели на него оружие, но кукла предупреждающе махнула рукой, не надо, мол. Достоевский выпрямился и молча продемонстрировал пустые ладони.
— Не знаю, как тебе удалось выжить, но никаких переговоров не будет, — тут же предупредила кукла. — Мы уходим, а ты можешь и дальше гнить здесь, поклоняясь своему мёртвому божку.
— Ты по-прежнему придерживаешься своего сценария? Всё ещё веришь, что ты Леонид Исакович? — совершенно спокойным голосом спросил Достоевский.
— Да пошёл ты нахер! Я — это я! Я учёный с мировым именем! И пусть мои заслуги тут никогда не признавали по достоинству, но вот там, там меня ждут и ценят. Так что прекращай балаган и свали с дороги!
Достоевский вздохнул, заложил руки в карманы и принялся покачиваться с носка на пятку, делая вид, что ему необычайно скучно слушать. Костомаров занервничал.
— Весь бункер под нашим контролем, — на всякий случай сообщил он. — То, что ты сбежал от одной группы и убил аристократа, это ещё ничего не значит. Всех тебе ни за что не победить, старый мудила.
— Да я и не собирался. Они прекрасно справились сами, — усмехнулся Фёдор Михайлович. — Но в Офир вам не попасть, там занято. Сейчас все коридоры перекрыты хищным протобульоном.
— Что за чушь ты несёшь...
— Честное слово. Я ведь везде вешал таблички, чтобы не баловались с системой противопожарной защиты, она давно не работала. А кто-то из той хтони, что заявилась из Гарганты, решил по трубам погулять, ну и на свою беду встретил протобульон. Он у меня, так-то, ручной, вас не трогал, но про чужаков разговора не было. Я его ещё в восьмидесятых в бункере разместил, а потом у меня протечка случилась в подземной ёмкости для хранения воды на случай экстренного забора при пожаре, — принялся рассказывать Достоевский. — Ну, я его туда переселил, подкидывал ему всякий мусор, а он в трубах, ну, как в аквариуме или, не знаю, как в вольере, скажем так, пасся. Гулял, стало быть, ползал туда-сюда, крысами питался, но, повторюсь, он был смирный. Однако как почуял, что в бункере лишнее мясо завелось, так прямо взбесился. Всех сожрал и течёт сейчас в сторону Гарганты. Честное слово, я бы всё исправил, но на половину этажей сейчас просто не попасть, он не слушается, все свободные пространства в бульоне, но нет худа без добра. Через пару часиков он весь утечёт в Офир, и это уже будут не наши проблемы.