Афоня нагнулся, поставил магнитофон на пол и поднял голову.
— Леонид Исакович, как вы? С вами всё в порядке?
Голова открыла глаза, а затем и рот.
— Как же я ненавижу этот фокстрот, — проговорила она. — Спасибо. Спасибо вам, братцы. Никогда бы не подумал, что моя ненависть обернётся нам всем во благо. Поверните меня, пожалуйста, хочу посмотреть на эту потустороннюю гиену.
Афоня выполнил его просьбу, и голова увидела Достоевского, сидевшего на поверженной кукле. Тот приветливо помахал рукой.
— Эгей! С возвращением, космополитическая блудня. Я же говорил, что хрен вам, а не Офир.
Глава 38
Валера пытался верить, что всё происходящее с ним — лишь жуткий кошмарный сон и что всё это рано или поздно закончится. Кошмар оборвётся в очередном адреналиновом пике, а он сможет открыть глаза и вздохнуть с облегчением, но время шло, а его всё больше одолевало уныние. Это чем-то походило на бесконечную пытку совестью, где тебе раз за разом показывают одни и те же постыдные поступки, совершённые в детстве, а ты, как на приёме у психиатра, сначала злишься и отрицаешь, потом нервничаешь и стыдишься, а когда тебе покажут снова в миллионный раз, как ты кидался тухлыми яйцами с балкона в прохожих, то в конце концов тебе будет уже нисколечко не стыдно и не совестно. У тебя наступит фаза принятия. Но кошмар — это вам не адская пытка и вовсе не муки совести, тут всегда всё хитрее, а декорации у бешеной карусели, на которой тебя крутит и вертит, постоянно меняются. А ты не успеваешь за всем следить, да ещё и периодически забываешь, но так или иначе, как бы тебя ни крутили и ни выворачивали наизнанку, всё равно происходит накопление внутреннего опыта, где наградой станет беспредельное отчаяние. К этому он и шёл. К болоту отчаяния, проваливался в него, барахтался, пытался всплыть и всё равно камнем шёл на дно, где его уже поджидала гнилая и опалённая пламенем страшная колокольня, на вершине которой стоял древний мертвец с зелёной развевающейся бородой.
Валеру несло к колокольне. Тащила, тянула его невидимая нечистая сила прямо в лапы древнего мертвеца, и сколько бы он ни брыкался и ни сопротивлялся — всё было тщетно. И что самое обидное — всё время одно и то же: стоило только костлявым желтушным лапам с чёрными ногтями вонзиться в его беззащитное тело, и он тут же оказывался в другом месте. В квартире у гадины Лаперуза. Снова и снова одно и то же кресло, обивку которого он успел изучить до последнего пятнышка. Всё то же видение: он и Денис держат руки на доске договора, а мерзавец Николя ходит за их спинами и диктует вкрадчивым голосом: