Именно поэтому Достоевский взорвал лежбище ведьмы, ибо оно стало порталом для Колокольного мертвеца. Тогда они реально были на волоске от смерти, но теперь, спустя тысячу повторений одного и того же кошмара, становится ясно — они всегда были в шаге от неизбежного, с самого момента, когда они поклялись на доске, ибо колокольня может проникнуть куда угодно. Ведь она не только символ и обугленные деревяшки, она ещё и транспортное средство для своего хозяина. Она его защита, его броня и она же — врата в Навий мир. Благодаря ей он может перемещаться не только в реальности, но и во сне. И следующий эпизод кошмара был тому подтверждением.
Он терпеливо переждал эпизод с подземельем, лениво прослушал бубнёж Достоевского об опасности проклятия и что ради их безопасности следует забыть о произошедшем. А дальше пенсионер стёр им память. Стёр начисто, и они забыли о том, как ещё недавно их преследовали слуги Колокольного мертвеца. Но потом, буквально через сутки, Колокольный напомнил о себе вновь. Сопротивляться бессмысленно. Проклятие не желало ждать. Колокольный хотел заполучить их души во что бы то ни стало, и вот уже Валера наблюдает себя спящего на кровати в квартире Достоевского и видит, как из его открытого рта лезет жёлтая костлявая рука с чёрными когтями. И лезет она лишь с одной целью — напугать его до смерти. Наблюдающему совершенно не страшно, он уже знает наизусть каждую косточку этой руки и давно изучил всю обстановку в комнате, он знает, сколько его видение будет хрипеть и задыхаться с выпученными глазами и через сколько его самого потянет в новое место. Он ждёт, потому что знает: следующий эпизод будет куда интереснее.
Кошмар в квартире Достоевского заканчивался одним и тем же: рот спящего разрывался, появлялась вторая рука и некая зелёная сопля, которая утолщалась с одного конца, раздувалась и превращалась в нечто похожее на морду старика Хоттабыча с зелёной бородой. Очевидно, этот сонный креатив должен был символизировать власть Колокольного над его душой и телом, но у страдавшего от кошмара Валеры было достаточно времени подумать, всё взвесить и критически оценить. Ничего не менялось, одни и те же картинки, одни и те же страхи, а это — как с сексом. В первый раз ты боишься, нервничаешь, а когда сто раз одно и то же и даже позы не менял, то смотришь на подобие Фредди Крюгера с жалостью и сожалением. Как на бревно смотришь, как жена на мужа-импотента. Ну прижми ты уже меня как следует, чё ты елозишь, двадцать лет одно и то же, хоть бы трусы сменил. А вот, наконец-то, дошло... Прижал. Его тело проваливается сквозь кровать и снова начинает крутить и вертеть и куда-то тянуть, и в конце концов появляются новые декорации.