На все его сетования и упрёки электронщик Афоня предпочитал не отвечать и лишь тоскливо отводил глаза. Восстановление шло тяжело. После комы, в которой он провёл две недели, ему заново пришлось учиться ходить и говорить. Память то и дело давала сбои, и порой он не совсем понимал, почему за ним ухаживает оживший деревянный манекен в старомодном рабочем комбинезоне. Зато когда его приходил навестить Достоевский, парень искренне радовался и, с трудом шевеля губами, старательно повторял:

— Де-да... Де-да.

Фёдор Михайлович пытливо заглядывал ему в глаза, проверял общее состояние, попутно выслушивая от Костомарова отчёт за прошедший день, и оставался на часик поболтать, но не больше. Дел было невпроворот.

— Стабилен, — вздыхал Костомаров, когда больной засыпал и они выходили в коридор покурить.

— Как и наши засони, — задумчиво бурчал Фёдор Михайлович и почёсывал искусственной рукой лысину на макушке.

Но тут уже весь обширный опыт Леонида Исаковича был не в силах ничем помочь. Неписаная рукопись сгорела дотла. И хотя Костомаров утверждал, что сие есть верное предзнаменование окончания приключения спящих, вопреки всем его прогнозам они так и не проснулись. Правда, были и хорошие новости — у обоих пропали печати Колокольного мертвеца. А это означало только одно: Выродок победил Кудеяра. О другой же новости, куда более загадочной, Достоевский до поры до времени старался помалкивать. Всё равно Костомаров был занят заботой о больном товарище, а в костницу он с того момента, как его спасли от Колокольного, более не ходил. Нет, если бы он зашёл, то Фёдор Михайлович, разумеется, бы подтвердил его опасения словами — «Да чёрт его знает, куда кости Выродка делись. Пропали, и всё».

А вот то, что кости пропали в одно и то же время с Неписаной рукописью, не могло не озадачивать. И вообще вся эта петрушка наводила мысли о серьёзном изменении, случившемся в мировой истории. Поэтому он и молчал. Проверял все исторические источники заново и молчал, силясь понять, во что же на самом деле обошлось миру чтение этой смертельно опасной книги. Да что там, он даже Офир умудрился проверить, воспользовавшись парочкой старых контактов, потому что — вдруг чё? К счастью, там по-прежнему было всё хреново, и для Земли это было хорошо. Хищный холодец свирепствовал, офирцы страдали, постепенно утрачивая былое могущество, а значит, никакой экспансии оттуда в ближайшие годы можно было не ждать.

Зато от души спасибо им и поганому Кудеяру за развитие ныне утраченных секретных советских технологий. Достоевский, что нашёл, всё припрятал, всему в бункере нашлось своё место. И «Касаткам», и оружию, и экзоскелетам, и даже ценнейшего ихора по сусекам удалось наскрести. Правда, с ихором пришлось в скором времени попрощаться. Отправил его вампиру Сифону в счёт долга за уничтоженную статую Акесо. Тот вроде бы принял компенсацию благосклонно и на словах обещал не мстить, но кто ж этих кровососов знает. Очень уж он расстраивался из-за своих каракатов. Отправлял, мол, троих, а назад только один вернулся. Но тут уж Фёдор Михайлович был кремень и за прислужников возмещать начисто отказался. Шлялись без разрешения по охраняемой территории, сами виноваты. Ну или ты, Сифон, виноват — нечего было их посылать на верную гибель. Сам себя и вини, в общем.