Олаф присел на корточки, и его лицо оказалось ровно напротив лица Валеры.
— Вас бесполезно убеждать, — тихо, но отчётливо произнёс он. — Вы, щенки, завсегда возле папки трётесь, а у меня своя голова. Понимаешь? У меня дочь. Я хочу хороших наследников, сильных и крепких внуков, а не неведому зверушку, появившуюся на свет при любовной оказии. Я люблю свою дочь и хочу для неё лучшей доли, а не горя, что несёт нам кровь Выродка. Мы пришли сюда не ради денег и славы, мы пришли сюда ради нашего наследия. Мы хотим продолжать свой род, а не убивать собственных внуков. Буйволы, Крокодилы, Летучие Мыши — да что там, даже Черепахи, и те нас поддержали, а значит, наше дело правое и Отец должен умереть. Все согласны, кроме шести самых неразумных голов. Но это ничего. Мы-то вам головы отрежем, недолго уже осталось. А чтобы ты не пищал против Кудеяра, так знай: он тоже тут. Он с нами. Он открыл нам двери и привёл нас сюда. Кудеяр сдерживает Выродка, пока мы вырезаем всё ваше непокорное семя под корень, а когда мы закончим, мы присоединимся к нему, и тогда батюшка не устоит.
Потерявший по причине проклятия дар речи Валера открыл рот и показал ему язык.
— Не бойся, тебя я прикончу быстро, — пообещал ему Олаф. Его нож приблизился к шее, холодное лезвие обожгло горло, и в тот же самый момент язык Валеры потемнел и начал быстро вытягиваться. Лис-отступник дёрнулся было назад, но было уже поздно, язык вонзился ему в переносицу, пробил череп насквозь и вышел с другой стороны, в районе затылка.
— Му-фу? Фья фьяла? — вопросительно промычал Валера, который почувствовал, что тело его снова слушается, и тоже взялся за нож. Но уже за свой, костяной, принадлежащий самому Выродку.
Он не стал ждать очередных пакостей от предателя Олафа. Он вспорол ему брюхо снизу вверх, а затем сам себе отрезал свой собственный же язык, превратившийся в крепкий древесный шип, вроде тех, что росли из него, когда он лежал в лечебной пещере. Ему не было больно, он испытал лишь лёгкое неудобство, а обрубок втянулся обратно в рот, где снова стал обычным и привычным человеческим органом.
— Как символично, — произнёс Валера, поглаживая нижнюю челюсть, успевшую обрасти небольшой и кудрявой бородой. — Помнится, когда-то ты пришил мне язык, а теперь, надо же, он к тебе обратно вернулся.
Олаф промолчал. Рана, нанесённая костяным ножом, навредила не только телу, но ещё оборвала все духовные связи. И будь сейчас Валера в своём времени, он бы авторитетно заявил о смертельном повреждении психополя, порассуждал бы о исторжении телом тонкой материи и превращении души Олафа в вечного скитальца, но это было совершенно другое время. Время, где о таких мистических моментах в принципе не рассуждали, ибо детям Выродка было и так известно: глубокая рана, нанесённая первым клинком, сулит смерть, а кроме того — нечто похуже смерти. Ни в один загробный мир такую душу уже не примут. Ни в Рай, ни в Ад, да что там Ад, даже в Навь, и туда ей дорога закрыта.