Глава 1. Идеальные швы
Тесто для классического штруделя требует абсолютно холодных рук, тяжелой деревянной скалки и глубокого, почти медитативного покоя. Моя бабушка всегда говорила, что если внутри тебя бушует сквозняк, тесто сожмется, станет жестким и ни за что не растянется до той прозрачности, когда сквозь него можно прочесть утреннюю газету.
Я стояла у большого дубового стола, покрытого старой льняной скатертью. Ткань имела едва заметный сероватый оттенок от времени, и сквозь тончайший, почти невесомый слой теста уже отчетливо проступал её грубый, фактурный рисунок. Я медленно, подушечками пальцев, растягивала края от центра к углам. Кожа рук должна быть прохладной. На мне было простое трикотажное серое платье, а широкий кухонный фартук из плотного льна я только что сняла и аккуратно сложила на углу рабочей зоны — штрудель уже томился в духовке, наполняя кухню тяжелым, уютным ароматом запеченных яблок, корицы и поджаренных грецких орехов.
Моя жизнь всегда походила на этот рецепт. В ней всё было выверено, взвешено и подчинено строгим пропорциям. Я работала главным бухгалтером в крупной венской компании, занимавшейся импортом древесины, и за пятнадцать лет привыкла к тому, что у любого действия есть свой эквивалент, а дебет всегда, при любых обстоятельствах, обязан сходиться с кредитом. Ошибки не пугали меня — их просто нужно было вовремя найти и исправить с помощью аккуратного, профессионального красного сторно. Цифры никогда не лгали. Они не умели притворяться, не меняли своего значения в зависимости от настроения и всегда оставались верными своим изначальным величинам.
В Вене стоял промозглый, сырой октябрь. За высокими окнами нашей квартиры в старом доме с лепными карнизами шумел нудный осенний дождь. Вода стекала по стеклам неровными, тяжелыми струями, искажая силуэты деревьев на улице. Софи, наша дочь, уже второй месяц жила в Париже. Она поступила на бакалавриат в Сорбонну, выбрав историю искусств, и наша огромная квартира с высокими потолками и скрипучим паркетом вдруг стала казаться мне слишком просторной, почти пустой. В ней больше не звучал её смех, не хлопали двери, не оставались на комоде в прихожей разбросанные кисти и эскизы. Остались только мы с Маркусом.
Тяжелый щелчок дверного замка в прихожей заставил меня вздрогнуть. Металлическое звяканье ключей о деревянную консоль — этот звук я знала до мельчайших нюансов.
Маркус вернулся.
Я вышла из кухни, мягко ступая по паркету домашними туфлями без каблуков. Маркус стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Он выглядел усталым, но эта усталость лишь добавляла ему особого, мужественного шарма, который всегда выделял его среди других мужчин. В свои сорок шесть лет он сохранил подтянутую фигуру военного летчика, а едва заметная седина на висках идеально гармонировала с его темно-синей формой капитана гражданской авиации. Золотые шевроны на рукавах его кителя тускло поблескивали в желтом свете люстры.