Входная дверь нашей усадьбы была открыта настежь, впуская внутрь густой нормандский воздух, пахнущий соленым приливом, водорослями, цветущей гортензией и свежими яблочными галетами. Анна с веселым криком взбежала по ступеням, мгновенно бросаясь в объятия Оливии, которая уже спешила к нам из глубины прихожей. Её синий вязаный кардиган казался невероятно ярким в лучах полуденного солнца.

— Папа, папа, посмотри, какие большие гортензии! — Анна восторженно указывала своей тонкой ручкой на фиолетовые шапки цветов в палисаднике. — Я обязательно должна нарисовать их сегодня же, пока солнце не село!

— Нарисуешь, дорогая, у нас впереди целых два дня, — Крис негромко рассмеялся, стараясь перехватить её тяжелый рюкзак.

На нем были легкие свободные брюки из темного хлопка и синий льняной пуловер с подвернутыми рукавами. На его лице больше не было той серой, изнуряющей усталости, которую я видела в его парижской мастерской. Он выглядел отдохнувшим, сильным и удивительно заземленным здесь, на нашей нормандской земле.

Софи вышла на крыльцо вслед за мной, прижимая свой серебристый «Олимпус» к бедру. Её легкий темно-синий сарафан слегка развевался под порывами теплого майского ветра. Она улыбнулась Анне, и между девочками мгновенно завязался тот самый быстрый, полудетский разговор о рисунках и ракурсах, который стал их общим языком за эти месяцы.

Мы занесли сумки в прихожую. Я сняла свой кухонный фартук, аккуратно сложив его на дубовую комодную консоль, и повесила его на крючок у двери. Мои ноги были обуты в легкие замшевые туфли на плоской подошве — они были удобными, мягкими и прохладными.

В половине шестого вечера мы с Софи закрыли кондитерскую. Поток утренних и дневных покупателей иссяк, оставив после себя лишь приятную пустоту в стеклянных витринах и легкий налет мучной пыли на дубовом прилавке. Мы вытерли деревянные поверхности влажным полотенцем, заблокировали кассовый аппарат, выключили духовку и опустили синие ставни на окнах. Кондитерская «Chez Hélène» заснула до следующего утра.

Ужин мы накрыли на просторной деревянной веранде, выходившей прямо к морю. Оливия приготовила запеченную речную форель со свежей зеленью и сливками, а я нарезала наш утренний соленый хлеб крупными, плотными ломтями. Мы сидели все вместе за большим круглым столом из ясеня: Крис, Анна, Софи, Оливия и я. Солнце медленно опускалось за горизонт Ла-Манша, окрашивая белые меловые утесы в нежные, пастельные оттенки розового, сиреневого и золотистого.

Разговор за столом тек плавно, как морской прилив. Анна с гордостью показывала Оливии свои новые наброски, Софи давала ей профессиональные советы по поводу распределения света и тени, а Крис сидел рядом со мной, мягко положив свою теплую ладонь на мое колено под столом. Это простое, бытовое тепло было самым ценным, самым дорогим, что у меня было. Мы выстояли. Мы перетерпели бурю, и теперь наши израненные семьи медленно, но необратимо прорастали друг в друга новыми, крепкими корнями.