Я замерла, боясь сделать вдох.
— Когда три года назад от меня ушла жена, она не просто забрала свои чемоданы, — Крис грустно улыбнулся, глядя на наши соединенные руки. — Она забрала мою способность верить людям. Она заставила меня поверить, что я не заслуживаю любви, что я скучный, серый человек, способный только чертить идеальные углы на калке. Я заперся в своей работе, как в склепе. Но потом в «La Luna» вошла ты. В твоих глазах было столько же боли, сколько и в моих, но когда мы танцевали… Элен, ты вернула меня к жизни. Ты заставила мое сердце биться снова. Твоя забота об Анне, твои теплые пироги на моей кухне, твоя нежность в моей спальне… Ты спасла меня, Элен. Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты стала частью моей жизни. Настоящей частью.
Каждое его слово падало на мою душу, как тяжелый, раскаленный камень.
Он признавался в любви не мне. Он признавался в любви «Элен Геллер» — вымышленной женщине с грустными глазами, которую он сам себе придумал. Он верил, что я залечила его старые раны, вернула ему веру в людей. Но правда заключалась в том, что моя ложь была гораздо страшнее, чем уход его жены. Его бывшая супруга ушла открыто, собрав чемоданы. Я же сидела в его гостиной, пила его вино, спала в его постели и хладнокровно планировала использовать его доверие, чтобы украсть документы его клиента — моего собственного мужа.
Если Крис узнает правду, это разрушит его окончательно. Он не просто закроется в своем склепе — он больше никогда в жизни не сможет поверить ни одной женщине на этой земле.
Мое горло сжал такой сильный, сухой спазм, что я не могла произнести ни слова. Горячие слезы покатились по моим щекам, оставляя влажные следы на свитере цвета взбитых сливок.
— Ох, Элен… Ну что ты, не плачь, — Крис бережно притянул меня к себе, обнимая за плечи и целуя в висок. Он думал, что мои слезы — это результат избытка чувств или тяжелых воспоминаний о Вене. — Всё хорошо, слышишь? Прошлое осталось позади. Мы вместе. Мы справимся со всеми твоими призраками.
Я уткнулась лицом в его темно-синий пуловер, пахнущий розмарином и его одеколоном, и продолжала плакать — беззвучно, горько, содрогаясь всем телом. Это была самая страшная, самая дорогая плата за мою месть Маркусу. Я любила Криса. Я поняла это именно сейчас, когда его слова резали меня без ножа. Но моя ложь зашла слишком далеко, ловушка захлопнулась, и для правды было уже слишком поздно.
Мы лежали в темноте его спальни под мягким льняным пододеяльником. Крис крепко прижимал меня к своей груди, его рука мерно поглаживала мое плечо, а дыхание было теплым на моих волосах. Он спал глубоким, безмятежным сном человека, который наконец-то нашел свой покой.