Лигур скривился, сверкнув зубами. В этой ухмылке мелькнуло удовлетворение, смешанное с предвкушением. Он не хотел, чтобы я смирилась. И не ждал этого. Он хотел ломать и смотреть на мои муки.
Я собрала волю в кулак и с трудом процедила:
— Да… хозяин.
Кондор казался удивленным. Потом рассмеялся, вновь приложился к бокалу.
— Еще раз.
— Да, хозяин.
Сейчас эти слова дались легче, будто язык привыкал. И меня поразила эта перемена. Еще несколько повторений — и этот невозможный ужас будет слетать с губ не тяжелее дыхания. И каждое слово будет внушением, формулой. Пока не станет естественным, не станет частью меня. Но оно не должно быть естественным.
Кондор облизал губы:
— Итак… ты покорилась. Так утверждаешь…
Я сглотнула, опустила голову:
— Да.
Он не верил. Это читалось по взгляду, по выражению лица, по искривленной линии губ. Лигур подался вперед:
— Я обещал тебе, что ты встанешь на колени. Передо мной. Так докажи свою покорность, рабыня.
Как я хотела, чтобы в эту секунду его глаза закатились, и он рухнул без сознания. Подох, как бешеный зверь, испустил хриплый последний вздох. Но ничего в нем не менялось. Ни-че-го… Мои листья не действовали.
Я вдруг остро поняла, что не знала ровным счетом ничего. Что-то услышала, что-то прочитала. Что-то, возможно, домыслила сама, когда в этом аду смогла зацепиться надеждой хоть за что-то. Ни времени воздействия, ни дозировки, ни конкретного эффекта… Я не знала ничего. Единственное, за что я еще могла хоть как-то цепляться — за слова лигура о то, что мои листья все же были опасны. Как же я надеялась, что он не солгал… Но сегодня я решилась идти до конца. Значит, нужно продолжать. И надеяться. Надеяться, даже если подо мной разверзается бездна.
Я не верила, что делаю это. Будто тело вдруг стало существовать отдельно от разума. Подобрала ледяными пальцами подол серого рабского платья и медленно опустилась на ковер. Глохла от собственного поступка. От унижения. Краем глаза смотрела на своего мучителя.
Кондор все же не ожидал. Напрягся, лицо закаменело. Казалось, он не верил собственным глазам… или подозревал подвох. Он молча поднялся, медленно приблизился ко мне. Я смотрела вниз, на его начищенные сапоги с серебряными накладками. Вздрогнула, чувствуя на макушке его руку. Он поглаживал меня, как какого-нибудь форсийского дага, а меня парализовало от того факта, что я это позволяла. Вдруг рука нырнула под подбородок, вынуждая задрать голову. Лигур склонился надо мной, длинные волосы щекотали щеку:
— Если это какая-то игра, ты пожалеешь. — Он стиснул пальцы. — Я хочу, чтобы ты осознала, Мирая, что ждать тебе нечего. Остался только я, — он склонился к самому лицу, — я один. Я или ничего.