И только смотритель Радан выпрыгивал из собственных штанов и стелился алыми усами ракана. Работники за глаза его так и прозвали за созвучие — смотритель Ракан. А мне было смешно, и порой даже мелькало что-то вроде сочувствия. Мама всегда говорила, что нужно знать свое место, не пытаться занять чужое. Радану, судя по всему, мама такого не говорила. Он возвысился до смотрителя, но так и останется навсегда простым имперцем. Мы ему были не ровня, а он сам никогда не станет ровней высокородным, как бы не хотел. Даже каким-нибудь Контемам. Это читалось в его сальных глазах, когда он видел кого-то из господ. Если бы мог — смотритель Ракан вывернулся бы наизнанку.
Чета Мателлинов неспешно шла по оранжерейным дорожкам. Молодая супруга, не задумываясь, обрывала всю растительность, которая преграждала ей дорогу, с каким-то остервенением, не разбирая, что это: листья или цветы. И смотритель молчал, лишь угодливо улыбался. Мы с Лирикой шли следом, на почтительном расстоянии, чтобы по первому же знаку Радана преподнести господам букеты, и мое сердце сжималось каждый раз, когда эта высокородная швыряла на гравий очередной загубленный листок.
Они направлялись в сторону эулении, и меня охватило что-то вроде ревности. Я не хотела, чтобы эта женщина, совершенно равнодушная к этому месту, любовалась красотой редкого цветка. Что она сможет оценить?
Радан остановился на дорожке, ведущей к эулении, согнулся, комкая на брюхе голубую мантию:
— Приглашаю высокородных господ полюбоваться поистине редчайшим зрелищем — цветением эулении круглолистой. Родиной этого удивительного растения…
Радану не дали договорить. Пий Мателлин брезгливо махнул рукой, приказывая заткнуться. Утомительные подробности господ не интересовали. Старик остановился в отдалении, даже не подошел к растению. Лишь вытянул шею и крутил головой, будто что-то или кого-то высматривал в оранжерее. Пару раз его черный взгляд мазнул по нам с Лирикой, но нам внимания уделили не больше, чем фалезии или плакучему брису. Мы и не хотели, чтобы нам уделяли внимание.
Госпожа Мателлин пару минут терлась у эулении, и я едва не выронила букет, увидев, как она подняла руку и ткнула пальцем в гроздь соцветия. Цветок шевельнулся, пошел переливчатой рябью. Успокоился. Она усмехнулась, ткнула снова и снова. А мне казалось, что это в меня тычут острой иголкой, заставляя вздрагивать. Если цветок испытает сильный стресс — он завянет. Именно поэтому цветущую эулению категорически нельзя транспортировать.
Я испытала настоящее облегчение, когда эта вандалка отошла. Радан, наконец, подал условленный сигнал, и мы направились вручать букеты. К счастью, эта парочка убиралась отсюда. Мы с Лирикой подошли к неприятной чете, низко поклонились и протянули цветы. Пий Мателлин принял из рук Лирики без разговоров, а его молодая супруга ставила меня в неловкое положение, не желая принимать подарок. Наконец, подцепила подношение двумя пальцами, скривилась: