Я стала делать засечки на ножке кровати каждый раз, как проснусь. Тайком, чтобы никто не видел, особенно Пальмира. Первой засечкой был тот день, когда Финея показала навигатор. В тот же день, или днем ранее я видела цветущую эулению. Этот цветок преследовал меня. Но я боялась признаться самой себе, что лелеяла глупую безумную надежду. Боялась даже мысленно озвучить. Но время идет, и совсем скоро эта призрачная надежда бесследно растает. Опадет вместе с круглыми мясистыми листьями… уже бесполезными тогда.
Той цветущей грозди было около трех дней, когда я увидела ее через стекло. Лепестки еще не набрали полностью цвет, но уже не были новорожденно-бледными. На ножке моей кровати было четыре засечки. Семь дней… или восемь. Еще пару дней, и уже будет поздно… Я не загадывала дальше. Не думала о том, куда дену сорванные листья, где высушу. И, конечно, не размышляла о том, как именно и когда смогу подсыпать кому-то из этих чудовищ порошок. И что будет потом, когда все вскроется… Если обо всем этом думать сейчас — просто опустятся руки. А пока у меня была ложная, но необходимая надежда, что я тоже что-то могу. Хоть что-то. И мне нравилось думать, что эти твари об этом даже не догадываются. Никто из них. Мое тайное оружие.
Финея на что-то надеялась. Я видела в ее огромных светлых глазах лихорадочные искры, когда она говорила о покровителе. Она искренне верила в это, ссылалась на Пальмиру… Но, похоже, и Финея ее не жалует, называет сучкой, которой все удалось… Пальмире нельзя доверять, но нужно постараться узнать, что она сделала для того, чтобы стать свободной. Как сумела. А это значит, что надо постараться сблизиться с ней, не показывать своего недоверия. Но я, кажется, уже и без того наговорила много лишнего. Возможно ли это исправить?
Сегодня в тотусе «днем» осталась лишь одна из вериек. Накануне ее нещадно избил кто-то из гостей. Ее лицо распухло, и она с безразличным видом цедила через трубочку какое-то пойло. Но эта верийка не вызывала у меня сочувствия. На красной лоснящейся коже с редкими серо-белыми прожилками синяки были почти не видны, не то что на белой тонкой коже Финеи. Да и не в синяках дело. Однажды, когда я попыталась заговорить с этой рабыней, она сделала вид, что я пустое место, что меня нет. Значит, и она пустое место для меня.
Я оставалась одна в тишине и сходила с ума, потому что мозг лихорадило от мыслей. Порой я зажмуривалась, трясла головой, стараясь отогнать непрошенные воспоминания. Мой разум упорно цеплялся за Грейна, возвращался к нему. Нет, новое незнакомое имя никак не «ложилось», как я ни пыталась отгородиться. Он так и остался Грейном. Я была рада, что это не он. Не он тот ублюдок, который затащил меня сюда. Впрочем, это не меняло сути — Грейн был таким же, раз развлекался здесь. И он уже давно получил то, что хотел. Я уже давно использованная вещь.