— Да бог с вами, — Никитин отмахнулся с добродушной усмешкой. — Что у нас красть-то? Пеленки да крупу? Просто, понимаете, дверь скрипнула… Я вот думаю, может, кто-то из соседей забыл у прежнего жильца, у Матвея Зубкова, какие-нибудь свои вещи? Инструмент, к примеру, или еще какую безделушку. Вот и зашел забрать, не стал беспокоить, пока мы с женой на кухне. А то вдруг мы найдем что-нибудь чужое да по незнанию выкинем?
Сима смотрела на Никитина несколько секунд, не мигая, а затем вдруг довольно приятно усмехнулась.
— Забыл? У Матвея? — она покачала головой, и в голосе ее прозвучало издевательское превосходство знающего над невеждой. — Плохо вы… эээ… напомните, как вас?
— Аркадий.
— Плохо вы, Аркадий, людей знаете. К Зубкову никто свои вещицы не приносил. Не тот он был человек.
— А какой он был? — подался вперед Никитин, уловив нужную тональность. — С кем он вообще общался тут, по-соседски? Мне бы знать, кому спасибо сказать, а кого, может, стороной обходить.
Сима затянулась так глубоко, что впалые щеки ее провалились еще больше. Она заговорила еще тише, почти одними губами, и в сумраке уже сложно было определить, кто говорит: Сима или соседка за стеной.
— Общался? Да ни с кем он не общался…
— Сима, вы не могли бы погромче, — взмолился Никитин. — Я после фронта плохо слышу…
— Он на соседей так смотрел… словно они уже покойники, — продолжала шептать Сима, ничуть не беспокоясь, сможет ли Никитин расслышать ее слова. — Все до единого. А они его пуще чумы боялись. Вы думаете, Клавдия просто так плиту трет до мозолей? Она ж дышать при нем боялась лишний раз. А дядя Боря Коркин, герой Сталинградской битвы? Как Матвей в коридор выйдет, так дядя Боря свой большой рот захлопывает и к стеночке жмется. И Залесский, одуванчик интеллигентный…
Малиновый огонек ее папиросы вспыхнул ярче, затем опустился по дуге.
— Когда-то давно, еще до войны, он был вообще орлом, — Сима усмехнулась. — До тридцать седьмого. Работал инженером. Костюмы светлые носил, смеялся так, что стекла звенели. На скрипочке пиликал… Но как-то ночью за ним пришли, — Сима коротко, сухо кашлянула. — Все думали, сгинул Матвей. Ан нет. Выплюнула его мясорубка обратно. Только вернулся… уже не тот Матвей.
Она придвинулась ближе, обдав Никитина запахом табака и старой пудры.
— Страшный он вернулся, Аркадий. Понимаете? Не забитый. Не скулил, не жаловался. И это всех пугало. Спокойный, будто из могилы вылез. Коркин-то наш орать горазд, а Матвей мимо идет — и Коркин сразу замолкает, голову склоняет, толстыми губками трясет. Матвей ни за конфорку не скандалил, ни за очередь в уборную. Он просто терпеливо и молча ждал. И смотрел. Сквозь нас всех. Он все знал. Знал, что Залесский спит на его, Матвеевой, деревянной кровати. Знал, отчего Клава глаза прячет.