Дядя Боря сидел на табурете, широко расставив ноги в начищенных сапогах, и курил. Поверх нательной рубахи была накинута неизменная гимнастерка. Он тяжело, не мигая, рассматривал нового соседа из-под кустистых бровей.
— Складской, значит, — вдруг густым басом произнес он, стряхивая пепел прямо на пол. — Все бегаешь, все суетишься… А люди-то мы теперь не чужие. В одном котле варимся. Хорошо бы нам познакомиться поближе. Заходи ко мне. Посидим, потолкуем.
Это не звучало как приглашение. Это прозвучало как приказ. Никитин изобразил покорность и кивнул:
— А что ж, Борис… по отчеству не знаю. С удовольствием. Чего ж не зайти к хорошему человеку.
Комната Коркина разительно отличалась от убогого жилья Симы. Здесь пахло сытостью, хорошим табаком и гуталином. На окнах висели тяжелые, плотные шторы, не пропускающие свет. В углу стояла массивная железная кровать, застеленная добротным суконным одеялом, а посреди комнаты возвышался крепкий дубовый стол. На нем, словно на выставке достижений, небрежно лежали палка дорогой краковской колбасы, несколько американских рыбных консервов, начатая банка сгущенки и пачка папирос «Казбек» — роскошь, недоступная даже ударникам труда. Вдоль стен тянулись полки с какими-то инструментами, а на спинке стула висел устрашающего вида кожаный ремень с тяжелой латунной пряжкой. Вся обстановка источала тяжелую, давящую силу и сытый паек, который выдавался явно не за красивые глаза.
Коркин по-хозяйски указал Никитину на стул, сам сел напротив, придвинув к себе пепельницу.
— Ты, Аркадий, мужик вроде с понятием, — начал Коркин, прищурившись. — Только я вот одного в толк не возьму. Ты сам-то где в войну служил? На каком фронте?
Никитин с сожалением вздохнул, потирая колено.
— Да не служил я, Борис. По здоровью не прошел, списали вчистую… Я всю войну в Соликамске, на оборонном заводе. У станка стоял, ящики для снарядов колотил, потом на склады перевели. Фронтового пороху не нюхал, так сказать.
Лицо Коркина мгновенно изменилось. Тяжелое напряжение спало, плечи расслабились, и он с явным облегчением выдохнул дым.
— Вот оно как, — протянул он, и в голосе его появились снисходительно-покровительственные нотки. — Железяки, значит, таскал… Ну, и это дело нужное. Это даже хорошо, что не служил… В том смысле, что… э-э… кому-то же надо было победу ковать и в тылу, правильно?
Коркин самодовольно хмыкнул, поправил ворот гимнастерки и добавил, со значением подняв палец:
— Значит, я тут единственный кадровый военный на всю квартиру остался. И это правильно. Партия и правительство нас, ветеранов, не забывают, паек мне особый выписан, так что ты меня держись, кладовщик.