— Затворником? Я бы так не сказал. Волчарой он был. Каждое утро, как штык, выходил на кухню. Соседки там пузатые заварники греют, чаи гоняют, а он со своей алюминиевой, помятой зэковской кружкой встанет у примуса и молча варит черный, густой, как деготь, чифирь. Этот горький запах все бабы до сих пор вспоминают и вздрагивают. Матвей же не прощал никого и ни за что.
Коркин оперся локтями о стол.
— А по ночам, — Коркин понизил голос, — кашлял. Легкие же у него сожжены были, а сердце подорвано. Но он не лежал. Медленно шаркал по своей комнате — от окна к двери, от окна к двери… Сдерживал глухой, разрывающий грудь кашель. Эти шаги его, ритмичные, как маятник, всей квартире спать не давали.
— Лечился хоть? — сочувственно произнес Никитин.
— Лечился… У него пунктик был на порядке. Комнату вылизывал так, словно его каждое утро надзиратель проверял. Чистота пугающая, неестественная, как в бараке. Диван, на котором ты теперь спишь, застилал с геометрической точностью. Ни одной пылинки на подоконнике. И капли свои сердечные пил строго по часам.
Коркин вдруг неприятно усмехнулся.
— Ритуал у него был, Аркаша. Ставил бутылек на край нашего общего кухонного стола, брал стакан с водой и громко, вслух отсчитывал двадцать капель. Двадцать — ни больше ни меньше. Выпивал, зажмурившись, и уходил к себе шаркать.
Коркин потянулся к пепельнице, раздавил в ней окурок и, чуть понизив голос, добавил с явным злорадством:
— Но знаешь, что самое гнилое в этой истории? Не статья, по которой он отмотал срок. А то, как лагеря людей меняют. Не про зэков речь. Как их лагеря ломают, мы знаем. Но вот как меняются те, кто общался с ними, — это уже другая песня.
Он кивнул в сторону двери.
— Был до войны у Матвея друг один. Закадычный. Лева Залесский его зовут. Не разлей вода были, соседи-приятели. На рыбалку вместе ходили, вечерами под гитару пели, баб вместе кадрить пытались. Куда один — туда и другой. Говорили громко, смеялись, за спины друг друга прятались, если что. В огонь, как говорится, и в воду.
Дядя Боря тяжело вздохнул, всем своим видом показывая отвращение к людской слабости.
— А как в тридцать седьмом Матвея ночью забрали… всю дружбу как корова языком слизала. У Левы вроде как память отшибло напрочь. В общем, подменили человека. На собраниях жильцов громче всех орал, что, мол, он бдительность потерял, не разглядел врага народа под самым боком. Делал вид, что они и знакомы-то были шапочно, так, «здрасьте — до свидания» в коридоре.
Коркин взял со стола спичечный коробок и начал нервно постукивать им по столешнице.