Никитин почувствовал себя неловко.
— Такое ощущение, что я взял ваш чайник, — произнес он, отступая в сторону. — Извиняйте, не сразу разобрался, где тут чье добро. Мое-то барахло пока запакуют в посылку, пока доставят…
Лев Ильич встрепенулся, словно его ошпарили кипятком, и замахал сухими, в пигментных пятнах руками:
— Что вы, что вы, многоуважаемый товарищ Никитин! Бога ради! Пользуйтесь, я подожду. Мне совершенно не к спеху. Я никуда не тороплюсь… кипятите, сколько надо.
Он засуетился, сделал шаг назад, едва не сбив с ног пробегающего мимо Петьку, тут же пробормотал извинения в пространство и снова замер у стены, подобострастно сложив руки на животе. К новому соседу — работяге-кладовщику — Залесский явно тянулся. В уставшем от жизни мужике в куцем пиджаке не было той начальственной, звенящей угрозы, от которой бывший преподаватель литературы давно привык вздрагивать.
Никитин хмыкнул, выставляя на стол пустую кружку.
— Да уж вижу, что человек вы деликатный, — сказал он с добродушной, грубоватой прямотой. — Щедрый. В наши дни это редкость. Знаете, покойный Матвей, наверное, сильно вас ценил как товарища. С таким соседом, как вы, можно жить спокойно, в спину не ударит.
При имени Матвея Лев Ильич дернулся. Улыбка мгновенно сползла с его лица, губы затряслись, а глаза за линзами забегали, будто искали спасения.
— Н-нет… Что вы такое говорите, — сдавленно, почти испуганным шепотом произнес Залесский, оглядываясь по сторонам. — Какой я ему товарищ? Боже упаси. Мы… мы и не общались почти.
— Да бросьте, Лев Ильич, — Никитин миролюбиво махнул рукой, словно продолжая невинный бытовой разговор. — Соседи-то болтают. Говорят, до войны вы с ним не разлей вода были. В одной лодке, фигурально выражаясь.
— Лгут! Лгут бессовестно! — Залесский вытаращил глаза и ссутулился еще сильнее, словно пытался спрятаться в своем пиджаке. — Какие лодки?! Шапочное знакомство, не более! Я вообще… я ему никогда не верил! Сразу видел, что он… с червоточиной. И когда выяснилось все… когда его… забрали, я, знаете ли, ничуть не удивился! Люди, которые идут наперекор Родине, — голос Залесского сорвался на жалкий, дребезжащий фальцет, — с ними дружить нельзя! Они враги! Я его знать не знал, и когда он вернулся, я ему даже «здравствуйте» не говорил. Он мне неприятен был, физически неприятен! И я не желаю о нем ни говорить, ни вспоминать!
Бывший учитель тяжело задышал, комкая в руках невидимый носовой платок. Его лицо пошло красными пятнами.
Никитин наблюдал за этой жалкой истерикой, не меняя выражения лица. Он медленно снял закипевший чайник с огня.