Имя «Осокин», произнесенное ее веселым, беспечным голосом, почему-то царапнуло слух. Сон как рукой сняло. В груди появилось тягучее, неприятное ощущение, которому он не мог найти названия.
— Пойду покурю, — буркнул он, высвобождаясь из ее объятий.
Варя что-то сонно пробормотала ему вслед, уже проваливаясь в сон.
В общем коридоре, тускло освещенном единственной лампочкой, было тихо. Чужие запахи — кислой капусты, старой мебели, нафталина — висели в неподвижном воздухе. Никитин на цыпочках двинулся к кухне и тут боковым зрением уловил какое-то движение у вешалки в прихожей. Что-то неуловимо сместилось во мраке, где висели тяжелые зимние пальто и шубы.
Он замер, превратившись в слух. Шагнул беззвучно, как по старой привычке, протянул руку в глубь колючего, пахнущего мехом и пылью вороха одежды. Пальцы наткнулись на что-то теплое и коснулись жестких, вихрастых волос. Петька.
Никитин аккуратно, чтобы не спугнуть, вытянул мальчишку из его укрытия. Тот стоял, втянув голову в плечи, и смотрел куда-то в пол. Никитин присел перед ним на корточки, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче:
— Ну что, полуночник? Высмотрел что-нибудь интересное?
Петька вскинул на него испуганные, блестящие в полумраке глаза. Губы его дрогнули, и он выпалил на одном дыхании, будто боялся, что его прервут:
— Они целовались!
И, не сказав больше ни слова, шмыгнул в свою приоткрытую дверь. Клацнула щеколда.
Никитин остался сидеть на корточках в пустой прихожей. Он не стал ломать голову, кто именно были эти «они». Ответ казался очевидным и ненужным. Но в голове назойливой мухой теперь крутилось Варино веселое «Валик так ухаживал…», и имя это — Осокин — вдруг приобрело скользкий, неприятный оттенок.
Он дошел до кухни, чиркнул спичкой, прикурил папиросу. Горький дым наполнил легкие. За черным квадратом окна спал город.
Тревожный привкус, впрочем, никуда не исчез и остался в мыслях, когда папироса уже истлела, обжигая пальцы. Никитин отгонял дурные мысли, пытался убедить себя, что все это глупости, мальчишество, ребячество. Но мысли эти, черные, липкие, как смола, оказались сильнее его. Они заполняли кухню, теснились в голове, шептали гадости, рисовали картины одна другой неприятнее. И в какой-то момент Аркадий понял, что больше не хозяин себе. Ярость, холодная и острая, как финский нож, поднялась из самой глубины души.
Швырнув окурок в форточку, Никитин решительно пошел по коридору. Он не шел — он несся на волне собственного гнева. Дверь в комнату Осокина он не открыл, а толкнул так, что она ударилась о стену.