…Август тридцать шестого. Ока. Они сидели у костра, и малиновый закат медленно угасал за темным лесом на противоположном берегу. В котелке булькала уха из только что пойманных судаков, ее пряный дух щекотал ноздри. Матвей, счастливый и раскрасневшийся от жара и первого стакана водки, помешивал варево большой деревянной ложкой. Он был в своей стихии — простой, сильный, уверенный в земле под ногами и в небе над головой. А он, Лев Ильич, филолог, учитель, книжный червь, чувствовал себя рядом с ним спокойно и защищенно.
Они крепко выпили. За улов, за дружбу, за реку-красавицу. А потом, когда вторая бутылка опустела наполовину, Залесского понесло. Алкоголь развязал не только язык, но и тот тугой узел страха и сомнений, который он всегда носил внутри.
— Неправильно все это, Матвей, — начал он, глядя в огонь. — Душат крестьянина. Загнали всех в колхозы, отняли последнее, а сами рапортуют об успехах… Какие успехи, когда народ впроголодь живет?
Зубков нахмурился, перестал помешивать уху.
— Ты, Лёва, брось эти интеллигентские разговоры. Время сейчас такое, военное. Не до жиру. Страну надо поднимать, индустрию строить. Иначе съедят.
— Кто съест? — пьяно усмехнулся Залесский. — Сами себя съедим. Ты посмотри, что творится! Лучших людей изводят, инженеров, ученых… Всех под одну гребенку — «враг народа». А наверх лезет серость, бездари, кто громче всех «ура» кричит. Разве так строят великую державу? Великую державу строят на свободе, на таланте, а не на страхе и доносах!
— Врагов много, — упрямо повторил Зубков, и в его голосе появились жесткие нотки. — И внутри, и снаружи. И если не выкорчевать их сейчас железной рукой, они страну изнутри развалят. А там и Германия подоспеет. Гитлер только и ждет, когда мы ослабнем. Растопчет и не заметит. Так что мудро поступает товарищ Сталин. Да, жестко. А иначе сейчас нельзя. Лес рубят — щепки летят.
И тут Залесский совершил самое страшное. Он поднял пьяные глаза на своего друга и выдохнул:
— А может, главный враг и есть тот, кто этот лес рубит? Может, он и есть тот, кто готовит страну не к обороне, а к бойне, изведя всех, кто способен думать?..
Зубков замер. Ложка выпала из его руки и с глухим стуком ударилась о землю. Он долго, тяжело смотрел на Залесского, и в его взгляде не было злости, только горечь и испуг.
— Замолчи, Лев, — сказал он тихо, но так, что Залесский мгновенно протрезвел. — Замолчи и забудь, что ты это сказал. И я забуду. Никогда. Слышишь? Никогда больше так не говори.
…Залесский открыл глаза. Сердце колотилось в ребрах, как пойманная птица. Он до сих пор помнил тот ледяной ужас похмельного утра. Матвей больше ни словом не обмолвился о вечернем разговоре. Они молча собрали палатку, молча дошли до станции, молча ехали в электричке. И оба знали, что между ними легла трещина. Матвей сдержал слово. Он забыл. Или сделал вид, что забыл. Через год его арестовали, но Залесский был уверен — не из-за того разговора. Там было что-то другое. Но страх, родившийся в ту ночь на берегу Оки, остался с ним навсегда.