Никитин взял бумагу. Аккуратным канцелярским почерком было выведено несколько цитат.
«В ответ на отказ заключенного Зубкова М.Р. от выполнения работ ввиду физического истощения, применил физическую силу, обеспечив выход указанного заключенного на объект».
Ниже другая выписка из объяснительной самого Коркина:
«…на неоднократные словесные предупреждения заключенный Зубков не реагировал, вел себя вызывающе, в связи с чем я был вынужден применить спецсредство, а именно приклад винтовки, нанеся один удар в область спины…»
Зубков Матвей Родионович. Никитин медленно поднял глаза на Семенова.
— Так они… встречались прежде?
— Выходит, что так. Больше того, Коркин его охранял. Был, можно сказать, его личным цербером. И, судя по документам, не особо его жаловал. Бывало, и прикладом промеж лопаток ему за непослушание, — Семенов покачал головой. — А дальше самое интересное. Судьба-злодейка, как есть. Демобилизовался твой Коркин в сорок шестом, вернулся героем с Дальнего Востока, нацепил где-то купленные или украденные у зэков ордена. А через два года ему с женой как ветерану выделили комнату. В той самой квартире, где до ареста проживал его бывший подопечный. И куда этот самый Зубков, отмотав свой срок, вернулся доживать. Представляешь себе их встречу?
Никитин молча сунул листок во внутренний карман пальто. Теперь все встало на свои места. Вся напускная важность дяди Бори, его «фронтовое братство», его снисходительный тон — все это было лишь маской, скрывающей страх. Панический, животный страх разоблачения. Он жил бок о бок с человеком, который мог одним словом уничтожить всю его легенду, всю его сытую, уважаемую жизнь. Зубков был для дяди Бори не просто соседом. Он был ходячим приговором. И мотив, чтобы заставить этот приговор замолчать навсегда, был сильнее, чем у кого бы то ни было в этой квартире.
— Спасибо, Василий, — Никитин поднялся. — Очень помог.
Он вышел из военкомата на промозглую осеннюю улицу. Мелкий дождь сыпался из низких серых туч. Никитин не замечал ни слякоти под ногами, ни хмурых лиц прохожих. В его голове выстраивалась четкая, пугающая картина. Коркин. Дядя Боря. «Герой», оказавшийся лагерным охранником. Он убил Зубкова не из-за комнаты, не из-за старых обид. Он убил его из-за страха. Чтобы сохранить свою ложь.
Теперь все подозрения сходились на нем.
Почти у самого дома, сворачивая во двор, он столкнулся с Симой. Она была принаряжена: на ней было яркое, не по погоде, синее платье, на губах — свежая помада. Заметив Никитина, она просияла.
— Аркадий Петрович! Какая встреча! А я как раз о тебе думала. У меня есть кое-что интересное. Про нашу тихоню Клаву.