Чайник закипел.
— Насыпай, — так же тихо сказал Никитин.
Руки Коркина ходили ходуном. Он взял жестяную банку с чаем, и немного заварки просыпалось на стол. Дядя Боря зачерпнул столовой ложкой, стал насыпать в кружку. Одна с горкой, вторая, третья, четвертая… Не остановился, пока не заполнилось треть кружки. Машинально сыпанул туда же сахара, немного соли. Залил кипятком и поставил на огонь вариться…
И только в тот момент он все понял. Понял, чего добивался следователь, понял, что это ловушка, капкан, из которого ему не выбраться. Маска добродушного ветерана слетела с него, обнажив испуганное, потное лицо лагерного охранника.
— Дядя Боря, — с добрым укором произнес Никитин. — Я ж не тюремный чифирь просил тебя заварить. А простой чай, какой фронтовики на привалах пили. Щепоть заварки на кружку кипятка.
— Гражданин начальник… — прохрипел Коркин, и в этом обращении, в этой воровской интонации было все: и прошлое, и настоящее, и страх перед будущим. — Я не был тут. Меня не было на кухне накануне. Я… я не делал этого…
Никитин не шелохнулся.
— А где же ты был, Борис Ефимович?
Коркин лихорадочно искал выход. Он должен был найти алиби. Железное, безупречное. И такое алиби у него было. Но пришлось выдать тайну еще одного человека.
— Я… я всю ночь, с самого вечера и до утра… я был у Зины. В ее комнате. Да! Она подтвердит! Спросите ее! Я не выходил оттуда ни на минуту!
Никитин молча смотрел на испуганного вертухая несколько секунд.
— Хорошо. Зови Зину.
Через минуту в дверях появилась Зина. Бледная, испуганная, с красными от слез глазами. Она куталась в старый халат.
— Зина, скажи! — взмолился Коркин. — Скажи товарищу следователю правду! Где я был в ту ночь, когда Зубков умер?
Зина стояла, опустив голову, и молчала. Ее плечи мелко дрожали.
— Зинаида, — в голосе Никитина не было угрозы, только констатация. — Хочу вас предупредить об уголовной ответственности за дачу ложных показаний.
— Знаю, — наконец прошептала она, не поднимая глаз. Голос ее был едва слышен. — Борис Ефимович был у меня. Всю ночь. Он принес… колбасы и банку сгущенки… для сына.
Она произнесла это и зарыдала, умирая от стыда, от этого публичного, страшного унижения. Коркин с надеждой, словно выпрашивая помилование, посмотрел на Никитина.
И в этот самый момент за их спинами, в дверном проеме, раздался спокойный, чуть насмешливый голос:
— Ничего нового в этом мире. У всех мужиков одно на уме — как бы забраться в постель к чужой бабе.
На кухню вошла Варя. Она только что вернулась с улицы и была насквозь мокрой. Волосы прилипли ко лбу, с подола старенького пальто на пол падали капли. Но она, казалось, не чувствовала холода. Ее глаза горели лихорадочным, сухим огнем. И смотрела она не на Зину и не на Коркина. Она смотрела на мужа.