Она подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх, и в ее взгляде была такая смесь боли, любви и ненависти, что у Никитина перехватило дыхание.
— Оно чувствует, понимаешь? Просто чувствует. Когда у меня уводят любимого человека. Когда тебе приятно общаться с другой женщиной. Когда тебя к ней тянет, даже если ты сам себе в этом не признаешься. Логикой этого не объяснишь. А я — чувствую.
Никитин смотрел в такие милые, родные, но ставшие вдруг чужими глаза и понимал, что все его доводы рассыпаются в пыль перед этой бронебойной женской интуицией, раненной и оскорбленной. Он почувствовал, как в нем закипает раздражение — от бессилия, от несправедливости обвинений.
— Я давно предупреждал тебя, Варя, — жестко сказал он. — Я никогда не буду ни в чем перед тобой оправдываться. Ни-ко-гда. Это главное правило моей жизни.
Он видел, как дрогнули ее губы, как в глазах блеснули слезы, но отступать было поздно. Он чувствовал себя загнанным в угол и, как всякий загнанный зверь, вынужден был атаковать. И выдал свой единственный, как ему казалось, козырь.
— Скажи мне лучше, — он понизил голос, почти перешел на шепот, — ты целовалась с Осокиным в коридоре? После концерта Утесова?
Варя едва заметно качнула головой, нахмурилась. И сразу же на ее лице отразилось такое искреннее, такое детское изумление, что Аркадий на секунду сам усомнился в своих словах.
— Что? — переспросила она шепотом, словно не веря своим ушам.
Ее губы исказила горькая усмешка.
— Аркадий… Более глупого обвинения ты придумать не мог?
— Я не придумываю, я спрашиваю, — отчеканил он, чувствуя, что тонет в этом разговоре и рушит все то, что было ему дорого. — Мне об этом сказал Петька, сын Зины. Он прятался в гардеробе за одеждой. И все видел.
Варя смотрела на мужа долго, не мигая. Ее усмешка исчезла, оставив на лице лишь выражение брезгливой усталости.
— Понятно, — сказала она наконец. Решительно развернулась и пошла к двери. — Я сейчас уточню у Пети. Что именно он видел. И когда.
Она вышла, плотно прикрыв за собой дверь.
— Только не запугивай ребенка! — крикнул Никитин ей вдогонку, но ответом была тишина.
Аркадий остался один. Из-за ширмы послышалось сонное кряхтение. Он подошел к кроватке. Дочь проснулась, но не плакала, а просто смотрела на него своими огромными, ясными глазками — точной копией Вариных. Он осторожно взял дочь на руки. Маленькое, теплое, сонное тельце доверчиво прижалось к его груди. От нее пахло молоком и совершенно ангельским запахом младенчества.
Он прижал малышку к себе, уткнулся носом в ее мягкие, пушистые волосики. И в этот момент вся его профессиональная жесткость, вся злость и обида испарились, оставив лишь огромную, зияющую пустоту и всепоглощающую любовь к этому крошечному существу. И через нее — к Варе. Ведь Машенька была их продолжением, их общей плотью и кровью, зримым воплощением их любви.