Он не ответил. Просто шагнул через порог и сказал глухо, как в колодец:
— Мне очень плохо, Сима.
Сейчас он не был следователем. Перед Симой стоял не представитель власти, а просто мужчина, раздавленный, опустошенный, на грани полного отчаяния. Вся его сила, его уверенность, его стержень — все исчезло. Осталась только оболочка, наполненная болью.
Сима на мгновение растерялась. А потом в ней проснулось что-то совершенно иное, не кокетство, не расчет. Что-то женское, почти материнское. Она схватила его под руку.
— Иди сюда. Ложись.
Она подвела его к своей кровати, помогла сесть. Он опустился тяжело, безвольно. Она вышла на кухню, вернулась через несколько минут с чашкой дымящегося бульона.
— Пей. Надо.
Он послушно сделал несколько глотков. Бульон был горячим, соленым, он обжигал горло, но немного приводил в чувство. Сима села на стул рядом, глядя на осунувшееся, небритое лицо, на темные круги под глазами, на страдание, застывшее в уголках губ. Она видела его горе, его растерянность после ухода Вари, и это вдруг ударило по струнам ее собственной памяти. Перед ней сидел товарищ по несчастью.
— Больно, да? — тихо спросила она, и в ее голосе не было ни капли яда, только горькое понимание. — Когда любят, а потом… вот так. Я знаю. Я все знаю про эту боль. Моя-то посильнее твоей была…
Никитин поднял на нее тяжелый, затуманенный взгляд.
— У меня моряк был, — продолжала она, глядя куда-то в стену, в свое прошлое. — Плавал на волго-донской барже. Красивый, чертяка. Руки как два ковша, а обнимет — все косточки трещат. Мы с ним просто одурели оба. Он с рейса приедет, и сразу ко мне. Вся жизнь была от его приезда до отъезда. Казалось, так вечно будет, что это и есть то самое, настоящее… А потом он ушел в обычный рейс до Астрахани. И там, в порту, встретил другую. И все…
Она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья.
— Не написал, не приехал. Просто исчез. Потом уже рабочие в порту рассказали. Убежал к ней с такой же горячей любовью, будто меня и не было никогда. Словно и не носил он меня на руках, не шептал всякие глупости. Будто это был просто сон, который кончился. До сих пор иногда просыпаюсь, а подушка мокрая от слез.
Она замолчала. В этот момент они были равны в своей боли. Два человека, которые испытывали похожие чувства. И ее горе, хоть и застарелое, но все еще острое, давало ей право и силу позаботиться о нем.
— Спи, — сказала она мягко. — Тебе надо поспать.
Она помогла ему лечь, сняла с него ботинки. Он не сопротивлялся. Он был как большой, уставший ребенок. Сима накрыла его стареньким, выцветшим одеялом. Он тут же провалился в тяжелый, беспокойный сон.