И здесь все кончилось.
Собака дошла до края тротуара, по которому утром текли потоки людей, и остановилась. Подняла голову, заскулила. Она сделала круг, второй, третий, возвращаясь на одно и то же место и снова утыкаясь в пустоту. Она тыкалась носом в асфальт, в бровку, в воздух, но след исчез. Его больше не было. Он оборвался, будто его отрезали ножом.
Кинолог выругался сквозь зубы.
— Чисто. Затоптали.
Он вернулся к подъезду, где остался его напарник со второй собакой. Вся процедура повторилась. Второй пес, кобель по кличке Гром, был крупнее и, казалось, работал еще более сосредоточенно. Он повторил путь Альмы с пугающей точностью, сантиметр в сантиметр. Комната, коридор, двор, улица, гастроном… остановка. И на том же самом месте — тот же самый результат. Он покрутился, раздраженно фыркнул, обнюхал столб и, подняв голову на своего хозяина, коротко, отрывисто гавкнул. Все. Тупик.
Надежда, та самая крошечная искорка, погасла. Во дворе, в окнах, на лестнице — повсюду. Ее просто не стало. Люди молча разошлись по своим комнатам, и наступила тишина.
* * *
— Совпадение стопроцентное, — глухо докладывал Никитин, глядя не на полковника, а на свои руки, лежащие на коленях. — Обе собаки прошли одним и тем же маршрутом. От его кровати до трамвайной остановки. След обрывается на проезжей части. Точно там, где, по словам свидетельницы, женщина с мальчиком сели в вагон.
Пинчук молчал, раскуривая папиросу. Он выпустил облако дыма, которое медленно растворилось в луче света из окна.
— Значит, версия похищения подтверждается, — сказал он наконец. Это был не вопрос. Это была констатация факта. — Увезли на трамвае.
— Да, — выдавил Никитин. — Увезли. И растворились в городе.
— Собак не обманешь, Аркадий, — полковник встал, подошел к карте Москвы, висевшей на стене. — Они свою работу сделали. Их дело — найти след. Наше — найти человека.
Он говорил правильные, казенные слова, но Никитин слышал в его голосе то же, что чувствовал сам, — безнадежность. В многомиллионном городе, где каждый день теряются и находятся сотни людей, поиски одной неизвестной женщины с ребенком — это иголка не в стоге сена, а в тысяче стогов.
— Ориентировки разосланы по всем отделениям Москвы и области, — продолжал Пинчук, водя пальцем по карте. — Фотографию мальчика передадут на вокзалы, в аэропорты, патрульным. Дело будет поставлено на особый контроль в картотеке без вести пропавших.
Никитин слушал его и с каждым словом понимал: это — похороны. Официальные, бюрократические похороны дела. «Особый контроль», «картотека» — все это означало одно: дело уходит в архив. Оно становится «висяком». Одним из сотен таких же дел, которые будут пылиться на полках годами, пока случайность или чудо не сдвинет их с мертвой точки.