Ялта. Два года назад. Солнце, белое, слепящее, и Варя, смеющаяся, щурясь от света. Ее волосы, выгоревшие, пахнущие солью и травами. Он помнил, как она, запыхавшись, вбегала в прохладную воду, и как он смотрел на нее с берега, и в груди колыхалось такое простое и ясное счастье, что хотелось плакать. Он помнил вкус перезрелых, теплых от солнца абрикосов, которые они покупали у старухи на набережной.
Он вспоминал Машеньку. Ее крошечные цепкие пальчики, которые хватали его за нос. Ее смешное, сосредоточенное сопение, когда она пыталась дотянуться до его кожаной портупеи. Помнил, как она спала у него на груди, тонко посапывая, и ее легкий вес, ее тепло были самой надежной и важной вещью во всем мире. Он вспоминал ее запах, сладковатый, молочный, и то, как она, просыпаясь, находила его лицо и трогала его щеку своей мягкой ладошкой.
Ночи были самыми страшными. Днем расследование, допросы, беготня по инстанциям — все это создавало иллюзию действия, заглушало боль тупой, механической усталостью. Но ночью, в промозглой тишине пустой комнаты, на холодной постели, где еще, казалось, сохранился призрак тепла Вари, на него наваливалась невыносимая тоска.
Эти воспоминания не были спасением. Они были пыткой.
Он вставал, ходил по комнате из угла в угол, как зверь в клетке. Он курил, глядя в матовый квадрат окна, и думал о ней. Он больше не злился. Злость прошла, оставив после себя только ноющую, бесконечную жалость. Она же слабая. Безвольная, внушаемая. Она всегда плыла по течению. Ей нужен был кто-то сильный рядом. Он всегда был этой силой. Это он утащил ее в эту проклятую коммуналку, в этот ад. Это он, со своей работой, со своей одержимостью, толкнул ее на этот шаг. Она просто испугалась. Сломалась. Ей нужна его помощь. Его защита. Никто, кроме него, не вытащит ее. Никто не поймет и не простит.
Это чувство собственнической, отчаянной нежности было невыносимым. Он больше не мог жить без нее.
Аркадий оделся. Парадный китель с орденами. Накинул пальто на плечи и вышел в серую, дождливую Москву. Ноги сами несли его по пустынным улицам, к тому единственному месту, где он мог ее увидеть.
* * *
Детская библиотека на улице Кирова была другим миром. Тихим, теплым, пахнущим старой бумагой, клеем и детством. Миром, где самой большой трагедией была порванная страница, а самым страшным преступлением — невовремя сданная книга. Никитин вошел, чувствуя себя здесь чужим, грубым, принесшим с собой с улицы запах сырости и тревоги.
Он увидел Варю у окна, за столом, заваленным формулярами. Она что-то писала, склонив голову, и свет освещал ее волосы, знакомую линию шеи, нежный подбородок, впалые щечки. У него перехватило дыхание.