– Как твои боли?
– Не такие острые. Скорее, тупо ноет.
– Ты приняла таблетки вчера вечером перед сном?
– Да.
– Хорошая девочка.
Он замолкает, а потом грудным голосом спрашивает:
– Ты это специально?
– Что я могу поделать, если меня трясет! – невольно срывается у меня с языка.
– Больше похоже на трепет. Как сладкая дрожь по всему телу.
– Если ты перестанешь говорить таким тоном, все будет нормально!
– Каким тоном?
– Сексуальным тоном!
Он говорит по-русски что-то очевидно грязное и снова смеется, когда я вздрагиваю еще сильнее. Затем пытаюсь встать, но Мал закидывает на меня ногу и снова притягивает к себе, а потом переворачивает лицом к себе. Утыкаюсь затылком в его подбородок и прячу лицо на его груди, пока он хохочет надо мной. И поглаживает меня рукой по спине, позволяя успокоиться, но потом внезапно целует в шею, так что я снова ахаю.
– Чего ты такая дерганая? Я же сказал, что не буду тебя трахать, – бормочет он.
– Твоя борода.
– Что?
– Борода.
Он не понимает, в чем дело.
– И что с ней не так?
– Она щекочется.
За полсекунды вид милой растерянности превращается в горячо-сексуальный.
– А ты бы хотела, чтобы она пощекотала тебя между ног, да? – томно протягивает он.
– Нет.
– Тогда почему ты так сводишь ноги?
– Не свожу.
Он смеется немного судорожно, но очень довольно.
– Да, так и есть, детка.
– Мне очень не нравится, когда ты бахвалишься.
Сотрясаясь от беззвучного смеха, Мал прижимается губами к моему плечу, отодвинув носом край рубашки и специально касаясь бородой моей кожи. Затем опускает руку, берет в охапку мою задницу и слегка сжимает. А потом издает самый мужественный звук, который я когда-либо слышала – настоящий грудной стон удовольствия.
По моей коже стекают капельки пота. Сердце трепыхается. Соски твердеют, а пульсация между ног нарастает. А еще ядрожу . Можно подумать, что я лежу голая на ледяной глыбе!
Он переворачивает меня на спину, хватает мою голову обеими руками, заглядывает в глубину моих глаз и произносит долгую, чувственную речь полностью на русском.
В конце он меня целует. Глубоко. Жадно. Страстно.
Потом слезает с меня, встает и идет в ванную, захлопнув за собой дверь. Включает воду в душе.
Его нет еще много-много времени.
* * *
Целую неделю после этого Малек едва на меня смотрит.
Каждую ночь он спит, сидя в кожаном кресле в углу спальни. Рубит дрова топором с таким исступлением, будто казнит свергнутых монархов. Пропадает часами за лесной охотой. Возвращается с лосем, оленем или кроликом, а потом ловко их свежует и потрошит, пока я завороженно, хоть и с омерзением слежу за ним.