Закидываю ему руки на спину, дрожа от блаженного ощущения его сильного тела.
– Твоя помятая серая салфетка, которую давно забыли в кармане.
– Моя упрямая воительница.
– Твой бездомный оленек с крошечными похожими на клыки бивнями.
– Мой мир.
Он тихо шепчет это, заглянув в глубину моих глаз с чистым обожанием. Мое сердце бьется сильнее.
– Можно я тебе сейчас кое-что скажу?
– Нет.
– Но это суперлестно. Тебе понравится.
– Я уже это знаю, детка. Вижу в твоих глазах.
– О. Ладно. Значит, чувства взаимны?
– Черт побери, женщина. Заткнись.
Он целует меня снова, вполне успешно меня затыкая.
* * *
Утром мы возвращаемся в лесной домик.
Пока мы едем из аэродрома по изрытой колеями проселочной дороге, я набираюсь смелости и спрашиваю Мала про Паука. С расчетом, что раз мы не в постели, он не будет так злиться. Но ошибаюсь. Как только я упоминаю его имя, Мал ощетинивается.
– Он жив.
– И таким и останется?
– Нет, если продолжишь спрашивать о нем.
– Я спрашиваю лишь потому, что ты мне ничего не рассказываешь. По последней информации, ты его накачал и велел уезжать из страны, а он этого не сделал.
Он очень долго не отвечает. Я уже не уверена, что вообще заговорит. Но потом он цедит сквозь стиснутые зубы, уставившись в лобовое стекло.
– Он все еще в Москве. Разнюхивает, как пес.
– И что планируешь с ним делать?
– Ничего.
Я всматриваюсь в его профиль, но даже близко не могу догадаться, о чем он думает. Это как смотреть на кирпичную стену. Точнее, на кирпичную стену, которой хочется что-нибудь сломать.
– Извини, что раздражаю тебя этим разговором, но мне просто нужно знать, все ли с ним будет хорошо.
Медленно и четко отчеканивая каждое слово, он спрашивает:
– И почему это для тебя так важно?
– Мал, посмотри на меня.
Вместо этого он играет желваками.
– Ну же, на секундочку.
Как только наши взгляды встречаются, я мягко говорю:
– У меня нет к нему чувств. И никогда не было. Я тебе гарантирую. Но он мне нравится, и он был очень добр ко мне. Я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Понимаешь?
Мал задерживает на мне взгляд, но потом снова смотрит на дорогу. Какое-то время мы едем в тишине. Даю ему все это переварить у себя в голове и не дергаю, и в итоге он вознаграждает меня ворчливым ответом:
– Я уже объявил о его неприкосновенности. Никто его не тронет. Если с ним случится что-то плохое, это будет не наших рук дело.
С облегчением поворачиваюсь в кресле и устраиваюсь под его рукой. Я ласкаюсь к нему и целую в щеку.
– Спасибо, милый.
– Ненавижу этого ирландца, – с жаром заявляет он.
– Я знаю.
– И тебе тоже стоит. Он в тебя стрелял!