– Что?
– Ты весь в крови.
Он реагирует на это чудовищное сообщение так, будто услышал мой знак зодиака: с полным безразличием. Затем ставит поднос на прикроватную тумбочку, скидывает тяжелое шерстяное пальто, бросает его на стул, потом снимает черную фирменную кофту и кладет ее на пальто. Он предстает передо мной с голым торсом, а я просто сижу в кровати с открытым ртом и думаю, не перенесла ли я еще и серьезную травму мозга, помимо огнестрельного ранения.
Невозможно, чтобы человек был настолько красив.
Смаргиваю, чтобы прочистить глаза, но передо мной лишь плывут пространства мускулистой плоти, разукрашенные созвездиями татуировок. Его мышечную массу превосходит лишь рост, а рост – лишь бьющие прямо по мозгам мышцы в виде стрелки, которая спускается от кубиков, будто указывая на достоинство у него между ног.
Он весь забитый, рельефный и в целом очень мужественный.
В исступлении отвожу взгляд.
Я ослепла. Он сжег мои глазные яблоки. Мне больше не доведется увидеть этот свет.
Он садится на край кровати и берет с подноса миску с дымящейся жидкостью, как будто все это вполне естественно. Будто он каждый день расхаживает по дому полуголый с окровавленными руками и лицом.
Что, учитывая специфику его работы, вполне возможно.
– Сделай несколько глубоких вдохов, – говорит он, помешивая суп в миске. По мне, видимо, заметно, что мой мозг плохо функционирует.
– Не знаю, сколько раз ты еще это скажешь до конца недели, – слабо говорю я, мечтая охладить свое пылающее лицо.
Он подносит ложку к моим губам и ждет, пока я возьму себя в руки. Когда мне наконец это удается, проглатываю восхитительную ложку супа. Домашнего супа моего киллера-похитителя, которым меня кормят, словно ребенка.
Я сошла с ума. Это единственное объяснение.
– Ты смогла отдохнуть, пока меня не было?
– Немного.
Очередная ложка супа исчезает у меня во рту.
– Как твои боли?
– Отменнейше.
– Попробуй еще раз без сарказма.
– По шкале от одного до десяти, примерно сорок семь.
– И без преувеличений. Если возможно.
Благодарно съедаю еще одну ложку, пытаясь глядеть куда угодно, кроме его груди.Господи Боже, его грудь. Его сиськи прекрасны. Извините, пекторальные мышцы. Кажется, это так называется? За последние шестьдесят секунд половина моего словаря оказалась безвозвратно утерянной.
– Райли. Боли. Насколько все плохо?
– Да, извини. Эм… Больно.
Мой похититель сурово на меня смотрит, но я слишком увлечена другим, чтобы пугаться.
– Почему на тебе кровь?
– Работа. Так что с болями?
– Немножко лучше. Или как минимум не хуже.
Его это, кажется, удовлетворяет, и он протягивает еще одну ложку супа. Мы молчим, пока я доедаю всю миску, периодически поглядывая то на одеяла, то на стены, то на потолок, то на страшного лося – на что угодно, кроме него и его ошеломительной красоты. А потом он оставляет миску и заявляет, что идет принять душ.