— Арнольд. На тебе основы выживания на заминированной территории и инженерное дело. Объясни, куда не надо наступать и за что не надо дергать.

— Приложу все усилия, командир, — изящно кивнул аристократ, поправляя воротник тельняшки. — Привью этим джентльменам уважение к бризантным взрывчатым веществам.

Хмельницкий шагнул к замершему строю лаосцев. Офицер остановился прямо напротив Кхама, глядя ему в глаза.

— Нгуен, переводи, — чеканя каждое слово, произнес инструктор. — Вы умеете прятаться. Вы умеете умирать. Но вы совершенно не умеете воевать. Забудьте всё, что вы знали раньше. С этой минуты ваша жизнь, ваш сон и ваш пот принадлежат мне и моим людям. Будет тяжело. Будет больно. Вы будете проклинать тот день, когда встретили нас.

Вьетнамец перевел слова с пугающей, стальной интонацией. Лица партизан вытянулись, но никто не отвел взгляда. В их глазах читалась упертая, фанатичная готовность.

— Но если вы выдержите, — голос Семена немного смягчился, но остался таким же твердым. — Если не сломаетесь, то мы сделаем из вас настоящих солдат. И тогда янки начнут бояться вас так же, как боятся нас.

Рязанец выдержал короткую паузу, позволяя смыслу сказанного осесть в головах союзников, а затем резко, на выдохе скомандовал:

— Скобарь! Принимай пополнение. Начинайте занятия. Время пошло.

Псковский богатырь поднялся, закинул на плечо свой тяжелый «Печенег» и медленно, вразвалочку подошел к замершим партизанам.

— Ну что, пролетарии, — басовито, с угрожающей лаской прогудел Иван Михайлович, выразительно похлопав по стволу пулемета. — Добро пожаловать в ад. Равняйсь! Смирно! На-а-а-право! Бегом марш!

И лаосские джунгли впервые содрогнулись от тяжелого, размеренного топота советской солдатской муштры.

Солнце только начало прогревать влажный воздух джунглей, а на небольшой поляне возле ручья уже разворачивалось действо, достойное лучших традиций советских учебных частей.

Семеро партизан Патет Лао выстроились в одну, не слишком ровную шеренгу. Вчерашняя сытость сменилась нервной дрожью. Перед ними, широко расставив ноги-тумбы и уперев пудовые кулаки в бока, возвышался Иван Михайлович Скобарь.

Псковский богатырь молча, тяжело дыша через нос, прохаживался вдоль строя. Его взгляд, обычно спокойный и рассудительный, сейчас метал молнии.

Чуть в стороне, прислонившись к стволу баньяна, стоял капитан Нгуен, готовый переводить каждое слово русского гиганта. А с другой стороны поляны, сидя на ящиках, за экзекуцией с улыбками наблюдали Кабыздох и Хмельницкий.

Скобарь резко остановился перед молодым лаосцем, держащим в руках потертый французский пистолет-пулемет. Десантник протянул огромную ладонь.