— Огонь не открывать! — хрипло, но так, чтобы услышали все свои, скомандовал офицер. — Никому не стрелять без моего приказа.

Напротив, метрах в пятнадцати, из-за широкого ствола пальмы выступил невысокий, жилистый человек с волевым, изрезанным морщинами лицом. В руке он твердо держал пистолет ТТ. Командир патруля. Вьетнамец бросил короткую, резкую фразу на своем языке. Тон не оставлял сомнений — это был приказ сложить оружие.

— Истинно говорю, братие, сейчас начнется преставление света, — фаталистично прошептал Шульга, ловя в перекрестие прицела голову командира союзников.

— Заткнись, Нестор, — процедил Семён. Рязанец лихорадочно соображал. Разговорников ни у кого нет, Шуруп со своим английским здесь только усугубит ситуацию. Нужен был универсальный дипломатический ход.

Офицер медленно, демонстративно отводя ствол карабина в сторону, поднялся во весь рост. Из укрытий десантников донесся сдавленный ропот — командир подставлялся под верный выстрел, выходя на открытое пространство.

Вьетнамцы напряглись. Несколько стволов немедленно сдвинулись, целясь прямо в грудь дерзкого белого человека.

—Донг чи! — рявкнул инструктор на весь лес, вспомнив единственное слово, застрявшее в памяти после инструктажей в Союзе. —Лиен Со!

Вьетнамский офицер слегка прищурился, но пистолет не опустил. Фонетика незнакомца была чудовищной, а внешний вид — трофейный камуфляж, мачете на поясе, разгрузка американского образца — кричал о принадлежности к ЦРУ.

— Не верит, узкоглазый Фома неверующий, — пробасил из кустов Кабыздох. — Герр командир, может, я ему Интернационал спою для убедительности?

— Я тебе спою, Басков недоделанный, — рыкнул Хмельницкий, не сводя глаз с командира ВНА.

Поняв, что пара заученных слов не работает, старлей решил прибегнуть к последнему, железобетонному аргументу советского солдата. Интернациональному языку жестов и искренней пролетарской ярости.

Семён резким, рваным движением распахнул куртку и разодрал воротник выцветшей трофейной рубахи, обнажив бело-голубые полосы родной десантной тельняшки.

— Советский Союз, мать вашу за ногу! — выдал офицер такую сложную и многоэтажную конструкцию из отборного русского мата, что даже бывалый Скобарь уважительно крякнул. — Руссо туристо! Облико морале! Свои мы, братишки! Москва! Ленин! Гагарин!

Эхо забористых рязанских ругательств заметалось между пальмами. И это сработало лучше любых дипломатических верительных грамот.

Вьетнамский командир замер. Его глаза расширились, скользнув по полосатой ткани тельняшки, а затем впились в лицо Хмельницкого. В джунглях Юго-Восточной Азии можно было подделать форму, украсть оружие и выучить пароли. Но подделать эту отчаянную, свирепую русскую экспрессию и полосатую рубаху, в которой десантура готова была идти хоть на штурм преисподней, не мог ни один оперативник ЦРУ.