После десяти вечера мы с мальчиками начинали жить собственными жизнями, отгораживаясь друг от друга пространством своих комнат. Матвей до позднего времени взрывал врагов и строил города, комната Дато тонула в суровой тишине. Сама я запирала дверь и читала, читала, иногда до раннего утра, глотая чужие жизни. Интеллектуальное возбуждение было тише сексуального, но пользы от него было значительно больше, а социальные последствия напрочь отсутствовали. Когда мысль персонажа медленно разворачивалась ко мне и обнажалась, я испытывала такое длительное напряжение, которое раньше накрывало меня только в предвкушении секса.
Книги вызывали переживания, полные удивления: наконец кто-то объяснял мне странные извилины поступков других людей, и на этом фоне мои собственные переставали казаться такими безумными, какими я привыкла их считать. Я восторженно, с примесью шокирующего стыда, наблюдала за Анной и Маргаритой, Настасьей и Катериной, искала процеженный смысл их жизней, проводила параллели, ловила забавные уколы в сердце и успокаивалась. Иногда я поднимала голову и глядела в зеркало, усмехаясь: «Старею. Читаю. Надо больше спать и больше двигаться».
Однажды я уснула над книгой и с криком подскочила только в девять утра.
– Черт! Мальчики, подъем! – закричала я.
Обе комнаты были пусты, и я чуть не прослезилась: «Датоша, какой заботливый ребенок, надо же!»Он не заботливый, он просто занял место взрослого.
В том, что случилось у нас с Алексеем Александровичем, все же был жирный плюс, который даже перевешивал произошедшее: мы помирились с Давидом. После нашей ночной разборки с бывшим мужем старший сын с невозмутимым видом зашел на кухню и взял отцовский бокал с вином.
– Я все слышал, – сообщил он.
Я чокнулась с ним бутылкой и спросила его, как спрашивают о чем-то важном старинного друга:
– И что думаешь?
Дато сказал, что знал все. На футбольный матч «Зенит – Краснодар» заявилось очень много зрителей, в том числе вся параллель из Датошкиной гимназии. Несмотря на это, он обратил внимание на женщину, которая сидела рядом с папой. «Они делали вид, что не знакомы, но держались за руки, когда были уверены, что мы не смотрим».
– Эта? – Я показала ему фотографию кадровички.
– Нет.
– Эта?
– Нет.
Оказалось, с ними ходила официантка. Та самая, с которой он летал в Сочи вместо того, чтобы пойти на Алискину свадьбу.
– Какая же сука, – в сердцах сказала я и опрокинула в себя бокал до дна.
– Мам, вот честно. Даже ты этого не заслуживаешь.
С этого дня он стал ухаживать за мной. Ужин у нас превращался в произведение искусства: Дато накрывал стол черной скатертью и сервировал фарфоровым сервизом, который прежде мы берегли только для гостей. Вечером на столе всегда стояли корзины с ягодами и мучнистыми бананами, сильно пахли бородинский хлеб и мясные отбивные, которые он научился жарить так, как когда-то его отец. Он начал покупать продукты сам: сравнивал цены, знал, что и где покупать выгоднее. Дато следил за мной. «Ты почти ничего не съела», – говорил он. «Маме сейчас тяжело, я сам», – тихо объяснял он Матвею, думая, что я не слышу.