– Рожать способны многие, а создавать уникальные вещи дано не каждому. Возможно, она следующий Нико Пиросмани, – я слышу свой голос издалека, будто говорю не совсем я.
– Он примитивист. Элене Ахвледиани скорее, – шепнул Сандро.
Я и Пиросмани-то с трудом вспомнила.
– Не важно. Я к тому, что талант – вот что самое главное. Возможно, один неродившийся ребенок того стоит.
– Нинелла, Нинелла… ты ужасная безбожница. – Он щелкнул меня по носу. – У тебя детей нет, да?
Я выдержала паузу:
– Нет.
Сандро знал женщину, которой не существует, блестящую обертку от протухшей конфетки. Нинелла свободна от алкогольной и сексуальной зависимости, не связана с мужем-предателем, не мучается ночными кошмарами. Нинелла никогда не подсыпала детям снотворное, чтобы уйти к любовнику.
Мариам отошла на пару шагов, оценивая работу. Наконец она заметила нас, беззащитно улыбнулась и пожала плечами, словно говоря: «Что ж, вы поймали меня в тот момент, когда я была немного безумна».
– Ты как? – Она обхватила Сандро за талию.
– Арамищавс[23] . – Он чмокнул ее в волосы. – Идем. Ребята уже ждут, нужно кое-что обсудить.
Глава 10 Калаки шишвлдеба, игвидзебс мафиа / Город раздевается, открывает глаза мафия
Часом спустя мы сидели нашей уже привычной пятеркой – Сандро, я, Мариам, Лука и Ираклий – в небольшом домашнем ресторане, знаменитом на всю округу оджахури за шестнадцать лари. Теперь я знала этих людей намного лучше. Сандро был очень общительным и не делал разницы между своими друзьями, которых знал с детства, и людьми, с которыми познакомился два часа назад.
Лука пережевывал бараньи косточки. Спросил подошедшую официантку: «У вас в меню глазунья есть. А ротунья и носунья есть?» – и ржал на всю Горгасали. Лука Гацерелия – лучший друг Сандро, уроженец юга (Самцхе-Джавахети), весь год щеголял в футболке с надписью «Ну професороб! Даасхи!»[24] . Этот прямодушный человек говорил громко, никогда не работал, состоял в отношениях со всеми симпатичными грузинками до пятидесяти лет.
Ираклий, как оказалось, был серьезный человек. Я посмотрела на него: он открыл дымный рот и одним движением скруглил поток. Здоровенный. Днем ходит одуревший, зато ночью живет полной жизнью. Всегда в очках, как и я; это служило еще одним доказательством, что он преднамеренно отгородился и ревностно охранял свое закаленное одиночество. Обычно мрачные люди внушают мне доверие, но Ираклий слегка отталкивал своей переизбыточной неопределенностью. Мариам… ну, в ней я не ошиблась, и она, похоже, точно влюблена в моего парня.
Из-за своих новых друзей я изменила свое мнение о Тбилиси. Он был модный, разгоряченный, ритмичный и многослойный: техно-священные места здесь спокойно соседствуют с местами притяжения политически возбужденной молодежи. Те, в свою очередь, дышат в унисон с еще не вымершими интеллигентами из фильмов Данелии, теми самыми, которые до сих пор вставляют в речь русские слова. Над всем этим дрожит экзальтированная нервно-творческая тбилисская богема, пьющая, дымящая. Она заставляет город мелко пульсировать в такт своей усталой разрушающейся красоте.