Мы сидели на кухне с мамой, и я вдруг поняла, что она состарилась прямо у меня на глазах, пока я была занята только собой.Как меняются глаза стариков! Они становятся бледными, будто время выпило их. Ее прежде такие выразительные глаза превратились в светлые щели, глубоко спрятанные в воспаленных складках кожи.
– Прошел год, – сказала я. – И знаешь, что я тебе скажу? Ошибочно было полагать, что станет лучше.
– Нельзя плакать вечно.
– В моей жизни больше ничего не осталось. Я пробовала молиться, мам. Каждый день я встаю на колени и думаю, что это моя вина. Потерять смысл страшно.
– А что страшного? – ответила она странным голосом.
Мама потянулась через стол, ища мою руку, и крепко стиснула ее. Я ощутила холод ее тонкой морщинистой руки:
– Живи без смысла. Вот природа живет без смысла – и ничего.
В том, что она говорила, был свой чудовищный резон. Держать себя в руках, просыпаться утром, варить кофе, читать книги на грузинском, стараться путешествовать и жить дальше. Тогда, может, и перестанет быть больно. Только я уже не боялась боли, я боялась того, что может прийти вместо нее.
– Мама, а что дальше?
– Я не знаю, – она закрыла лицо руками.
Глава 46
Я думала, что окончательный разрыв с Алексеем Александровичем утопит меня во тьме. Этого не произошло, хотя настроение в те дни у меня было просто отвратительное.
В этот бессолнечный сезон я затеяла ремонт, будто можно перекрасить память. Мой Питер не боролся с погодой: он принял ее и растворил в себе, сделав своей частью. Так решила поступить и я. Для начала я освободила гардеробную Алексея Александровича и заняла ее своими летними вещами и туфлями, прятавшимися до этого на нижних полках. За коробкой оказалась его любимая шапка, которую он потерял задолго до нашего расставания. Он искал ее несколько месяцев, а она все это время лежала в пыли, смиренно ожидая своего хозяина; я бросила ее в мусорный бак, нисколько не жалея.
Я избавилась от жемчужно-серой гаммы, придумала затянуть одну стену в ошеломляющий терракотовый шелк в память о Тбилиси; попробовала одно за другим все кресла и выкинула недостаточно мягкие, развернула кровать на сто восемьдесят градусов: теперь окно открывалось в сторону БДТ и утро встречало меня в постели мутным стеклянистым рассветом. Кажется, все: прошлое запаяно, будущее встает на востоке, настоящее любуется Фонтанкой, вымощенной, как осколками тарелок, блестящим от дождя диким гранитом.
Осмотрев сделанную спальню с мучительным удовлетворением, я вдруг отчетливо поняла, что эта комната точно воссоздана мной из несуществующих воспоминаний. Над кроватью пустое пространство – ровно такое, чтобы заполнить разрезанными пополам плодами граната, выписанными кистью Мариам. Я вздрогнула. Специально ли я повторила то, что видела в «будущем» или это будущее делало все возможное, чтобы осуществиться? С некоторым облегчением я подумала, что Мариам не оставила никаких контактов и что мне никак не заполучить себе эту злополучную картину, терзающую меня уже столько времени.