– Как ты себя чувствуешь?
– То так, то сяк.
– А папа?
– Отец не хочет даже говорить о тебе.
– Он дома?
Вместо ответа она подожгла новую сигарету и кивком показала в сторону спальни: «Там».
В комнате пахло деревом и едва уловимо – коньяком. Окно распахнуто настежь. И ни намека на мамин табак. Я вдруг поняла, что они больше не спят вместе. Отец сидел в глубоком кожаном кресле, развернувшись лицом к окну, на столе хрустальный графин с водой, сложенные очки и газета «Коммерсант». Все было строго на своих местах.
– Я рада тебя видеть, папа, – на грузинском сказала я.
Он резко повернулся и, не говоря ни слова, исподлобья посмотрел на меня. Щелкнул пальцами один раз, второй.
– Я ездила за твоим дипломом.
Я передала ему рамку, и отец взял ее, осторожно, как призрак чего-то давно несуществующего. Не отрывая взгляда, он протянул руку и чуть дольше, чем нужно, нащупывал очки на столе.
– История и теория театра… – севшим голосом произнес он.
– Переверни, – подсказала я.
Он читал, а я смотрела, как двигаются его губы: «Моему будущему театральному критику». В этом движении было больше смысла, чем во всех наших разговорах за последние годы.
– Мамин почерк. – Он сжал переносицу пальцами, выдохнул и вдохнул. Затем произнес: «Рассказывай, как там».
Я долго говорила о Ксани, о Зуре, о заброшенном поместье. О Тбилиси – осторожно и без деталей, которые могли бы его смутить или рассмешить. Отец слушал внимательно, а когда я закончила, спросил:
– Ты нашла, дочь, то, что искала?
– Парадокс в том, что мне не надо было ничего искать…
– Нужны деньги?
– Спасибо, папа. Я скажу, если мне не будет хватать.
Глава 27
В Петербурге я решила не повторять своих грузинских ошибок и сразу проверила, сколько денег у меня на счету. Теперь я не просто одна, я с мальчиками. Нет больше времени быть растерянной. Я впервые почувствовала, что дети – это не тяжесть, а опора, несмотря на то что многие вопросы до сих пор остались без ответа.
Первый из них озвучила мама по телефону после того, как я отвезла мальчиков в школу:
– Ты вообще собираешься встретиться с Алексеем?
– Не знаю, мама. Я не уверена, что готова.
– Ты не должна откладывать это, может, еще и удастся все наладить…
Значит, ей мало того, что я вернулась, она хотела, чтобы я наладила отношения с мужем. Она хотела втянуть меня обратно в семейную жизнь.Как же так, мама? Я все равно не понимаю тебя. Ты прожила с Тамази всю жизнь, и все равно желаешь такого для своей дочери? Я хотела повесить трубку, но мама заговорила про детей. Я слушала одним ухом и одновременно расставляла чистую посуду. Меня неприятно резануло ее «…думаешь, они смогут тебя простить хоть когда-то?». Я зачем-то ляпнула ей про проблемы с Дато. Каждый раз, стоило мне повернуть к нему страдальческое лицо, он отворачивался и уходил под разными предлогами. Мама сказала, что взросление – это переходные периоды, и все, что надо, – спокойно переходить из одного в другой. «Ты была совершенно неуправляемой в его возрасте».