Матвей кивнул, вполне удовлетворенный ответом, Дато слушал мои объяснения равнодушно.
– Скажи мне, что ты обо мне думаешь? – спросила я его.
Он пожал плечами:
– Мне пора. Нужно еще погладить пиджак на завтра.
Зато Матвей подбежал ко мне и поцеловал.
– Я сержусь, но я прощаю тебя, – торжественно сказал он.
– Спасибо тебе, – искренне сказала я, погладив его по щеке.
Ситуация с Дато повторялась изо дня в день. На следующий вечер он исчез, едва я вошла в его комнату. «Мне надо в душ», – сказал он и закрыл дверь, не хлопая.
Я позвонила Ие, и мы долго обсуждали ситуацию.
– Он просто живет отдельно, понимаешь? – сказала я.
– Дай ему время.
Были некоторые моменты и с Матвеем, но их быстро удалось уладить.
– Тетя Ия вот знала, где мои тетради лежат! А ты не знаешь, – сказал Матвей. Я ползала по его комнате среди разбросанных карандашей и наклеек, а он стоял в дверях и терпеливо ждал.
– Просто покажи мне, и я запомню.
Несколько дней мы перекраивали детскую комнату под него. Он командовал, я выполняла.
– Нет, вот так. Планеты должны быть на своих местах.
– Почему?
– Потому что это система.
Мы заполнили полки разноцветными рабочими тетрадями, разложили учебники от самого длинного к короткому. На тумбочках выстроились герои из Roblox и Minecraft. Их класс делал проект про планеты, и теперь Матвей «серьезно увлекается космосом». Рядом с Марсом появился старый плакат с Гагариным. Матвей сказал, что это «самый крутой космонавт, потому что первый». Юпитер соседствовал с супергероями и флагом «Зенита» – мой сын уже понимал, что нельзя быть и астронавтом, и Дзюбой, но еще не был готов выбрать только один вариант. А я училась запоминать, где лежат его тетради.
С детьми более или менее наладилось. Пришло время для родителей. Все смешалось, и я больше не была чьей-то дочерью или чьей-то матерью отдельно.
Мама открыла дверь и вытаращилась на меня, словно я давно умерла. Ее сигарета тлела, и столбик пепла тяжелым куском упал между нами, прежде чем она посторонилась и произнесла:
– Проходи.
Наш кот ластился к ее ногам. «Ты тут, дружок», – я присаживаюсь и здороваюсь с ним, и только потом с матерью. Мы не обнялись и не расцеловались, говорили друг с другом как чужие. Войти дальше прихожей она меня не пригласила.
– Слушай, я забрала мальчиков, – сообщила я.
– Хорошо.
Она побледнела, стиснула зубы и поджала подбородок. Тут я поняла, что она просто боится до ужаса. Может, мама ненавидела себя за то, что позволила Ии забрать своих внуков? Что родные дети жили непонятно где? Мы молчали, и, когда пауза затянулась, я спросила: