После многочасовых тренировок я переставала чувствовать какую-либо речь: боялась, что потеряю власть над своим голосом и начну кудахтать, выкрикивать грузинские слова вперемежку с русскими.Да, мы свели гигантский массив мифологизированной грузинской культуры к моим ночным всхлипываниям под прикрытием изучения лингвистики, но, в сущности, разве это плохо?
Через неделю Сандро стал чуть более извращенным. Я же, наоборот, перестала себя узнавать: во мне проснулась женщина, которая любит подчиняться. Женщина, которая больше молчит, чем говорит. Как так? Обычно со своими мужчинами я вела себя просто невыносимо. В перерывах между занятиями я не переставала думать: «Что так поменяло меня? Предательство мужа? Новая страна? Или просто мне встречались мягкие мужчины, которые стелились передо мной? Тогда не странно, что я распоясалась. Получается, что наконец-то я нашла того, кто может со мной справиться?» О том, чтобы изменить Сандро, я и не помышляла.
Сандро разрешал мне оргазм только после того, как я правильно просклоняю слово – сначала в единственном, потом во множественном числе, потом по падежам.
– Склоняй слово «рука».
– Рука – хели. Руки – хелеби. Руке – хелс. Руку – хелс. Рука – хели. Рукой – хелит, – медленно, боясь ошибиться, выдавливаю я.
– Во множественном.
– Руки – хелеби. Рукам – хелебс. Руки – хелеби. Руками – хелебит.
– Молодчина, Нинелла.
Он в восторге от моего поведения, а я в замешательстве. Я подумала, что, если я потеряла имя, не беда, мне всегда могут его придумать, как и новый характер.
– Ты должна быть внятной даже на пределе, понимаешь? Теперь можешь закончить.
Сандро учил терпеливо, не раздражаясь на то, что я не могу отличить один звук от другого (со слезами на глазах я узнала, что тут целых пять букв «К» и две буквы «Т»). Словом дня в моем блокноте становится «бедниереба»[22] , буквально это означает «счастливость» или «благополучие судьбы».
Глава 9 Реалобас ну дахатавс, дахате шени шишеби / Не рисуй реальность, рисуй собственные кошмары
Между мной и Сандро происходили скандалы – крупные и не очень. Сталкивались менталитеты и привычки, ритмы речи и жизни. Самые легкие, их скорее можно назвать недоразумением на культурной почве, произошли на улице Бетлеми: он заметил, как я обернулась на уличного музыканта («У нас в Питере это нормально – смотреть на людей». – «Если смотришь, значит, хочешь. У грузинской женщины есть взгляд – и за него отвечают») – и на улице Шавтели, где ангел на «Пьяной башне» отбивает молоточком время: я достаю сигарету, но Сандро говорит: «Не здесь. Здесь мой дядя жил. Это не место для этого».