Есть еще спальня, та самая, куда мы с Сандро идем, едва ему захочется. Он может забежать днем, запыхавшийся и взбудораженный. Он ничего не объясняет, только ставит меня на колени и пользуется мной, не глядя в лицо. Он любит, когда я послушная. Когда не задаю вопросов.
– Просто открой рот, – коротко говорит он.
Его заводит контраст. То, как я дерзко говорю на камеру, и то, что с ним у меня нет слов. Меня хотят слышать по всей Грузии, а он хочет, чтобы я молчала. Я, как по команде, раскрываю крашеный рот. Это унижает, но и заводит тоже. Закончив со мной, он уходит, не проронив ни слова, а я надолго застываю в позе с широко раскрытыми бедрами. Потом поднимаюсь и умываю лицо. Ночью происходит то же самое, и спальня пропахла сексом так, что не проветривается даже тогда, когда нас там нет.
В спальне кровать, стол Сандро и высокий деревянный шкаф. В потрескавшемся ящике старые распечатанные фотографии. Я с интересом разглядываю незнакомые лица, и вдруг узнаю их обоих: Сандро и Мариам. Им лет по пятнадцать. На ней очаровательное платье в крупный горох, цвет выгорел вместе с их летом, и теперь его не различишь: что-то между желтым и зеленым. Она прикрывает ладонью лицо от солнца, но смотрит не в камеру, а на Сандро. Смотрит с детским восторгом, так, будто боится пропустить любое его движение.
На всех фотках Мариам всегда рядом: чуть в стороне, чуть позади, но неизменно в кадре. Она смотрит на него так, как смотрят не на мальчика, а на стрелку компаса. Будто бы он ее маршрут. Я была права: она любит его с детства. Любит даже больше, чем просто мужчину, – как идею.
Ираклий стоит поодаль, и, хоть его глаза, как и сейчас, скрывают очки, я безошибочно угадала его по отчужденной позе и тлеющей сигарете. Он не с ними, он сам по себе. Он готов выйти из кадра в любой момент. Взгляд поймал маленького Демну: он стоит на краю бетонного парапета и готовится спрыгнуть. На нем джинсы и футболка, слишком большие для его тела. Мне кажется, он выглядит покинутым, может, потому, что я знаю об этом, выражение лица сироты, не жалкого и не брошенного, а готового напасть. Я стала думать о том, какая разная жизнь у этих двух детей Беридзе: Ия, богатая, защищенная навязчивым вниманием родителей, и Демна, использующий свою пустоту как оружие. Они даже не знают друг о друге.
Я затолкала фотографии с чужими жизнями обратно в стол и открыла шкаф. На вешалках толстовка и пара рубашек Сандро, остальные бренчат в одиночестве. Я шарю на верхней полке, вытаскиваю пустую аптечку – никаких лекарств, только пластыри. В глубине аккуратно сложенная куртка со значком старого левого движения – черный круг с красной буквой, от которой почти ничего не осталось. Я верчу куртку в руках, встряхиваю, выпадает бирка химчистки десятилетней давности: Ираклий Габуния. Габуния, красивая фамилия. Я аккуратно сворачиваю куртку и кладу на место.