Нино двигается будто по инерции: один шаг, второй – поворот. Половицы скрипят. Рука касается бедра. Потом груди. Потом щекочет воздух. Она зарывается в густоту своих волос, и ею овладевает первобытный сексуальный инстинкт, с которым невозможно договориться. Она съезжает по стене вниз, царапая спину о кирпич, широко разводит ноги и замирает. Нино думает не о Сандро и не о жгучем Мерабе. Она думает об Ираклии. Он единственный, кто находился рядом, ничего не требуя взамен. Она хотела представить, каково им было бы в постели, но ничего не получилось. Возбуждение распадается, как неудачная мысль.
– Я не нужна ни Нику, ни Алексею Александровичу, ни Сандро, – задохнулась Нино.
Остатки вина отдают кислятиной, и она с диким воплем швыряет бутылку о стену. Стоит и смотрит, как оно стекает по стене, будто вылившись из бокала несчастного художника.
Проснулась я в мертвенном свете утра, сжимая в руках подушку. В голове стучало так сильно, что были неразличимы глухие удары сердца. Босиком я прошла через всю квартиру, стараясь не наступить на осколки бутылки, и вышла на балкон. На улице никого. В настороженной тишине особенно громко я прочувствовала неизбежность болезненного осознания. Мне всегда казалось, что бурное проявление чувств – это смутный отклик каких-то древних обычаев, инстинктивное стремление докричаться до наших божественных предков или что-то вроде этого, но этой ночью, когда жизнь переворачивалась у меня на глазах, я зажмурилась и предалась отчаянию: вся нечисть, обитавшая в горах, задохнулась от моих криков.
Мне опять снился сон про «Лахту», только теперь я была уверена: никакой это не сон. Просто мое полузадушенное воспоминание воскресло.
Двенадцатое марта, вторник. Воробышек верещит: «Напиши классный текст, Нино!» Входит Лерка, он оборачивается к жене: «Милая! Ты чего без предупреждения?» Потом мои напутствия Фроське, мы курим, она убегает в свой кабинет довольная, чтобы прихорошиться.
Я иду к себе, бросаю пару вещей в сумочку: среди них очки, ключи от машины и пачка сигарет; смотрю в зеркало и улыбаюсь себе одними глазами. Моя юбка слишком короткая, а мысли – нарочито длинные: я думаю, как отомстить Лерке за ее «эскорт». От меня пахнет душным пороком и неприятностями, как обычно. Закрываю дверь, иду через кабинет Воробышка, щурясь, достаю солнечные очки, вспоминаю, что нужно отдать четыре приказа в бухгалтерию. Как бы не так – отложу на среду. Почти выхожу – и чувствую, как воздух за спиной тянет, цепляет за ворот. Оборачиваюсь: Миша сидит в кресле. «Твою мать. Долго он здесь? Слышал ли, что именно я несла Фросе?» Но Воробышек был очень расстроен, и, похоже, ему не до бабских разговоров.