Я положил телефон на стол экраном вниз и, не раздумывая, набрал помощника.

– Отмени всё на завтра, – сказал я. – Да. Всё. Я недоступен.

Помощник что-то начал уточнять, но я уже сбросил.

Впервые за долгое время мне стало не страшно отменять. Страшно было другое – понять, сколько раз я мог так сделать, но не сделал.

– Слушай, – сказал я Стёпе, стараясь говорить обычным голосом. – Сегодня я буду дома. Весь вечер. И завтра тоже.

Он замер. Не улыбнулся, будто не позволил себе. Только глаза на секунду вспыхнули и тут же потухли.

– Весь день? – переспросил он тихо.

– Весь день, – повторил я и сам удивился тому, как у меня внутри от этого слова что-то оттаяло.

Мы начали с простого. Я предложил приставку – он отказался. Кивнул на настольную игру, которую когда-то дарили на Новый год и так и не открыли. Достал коробку, распаковал аккуратно.

Мы играли два часа. Потом ещё. Он спорил, доказывал, радовался победам и вдруг неожиданно позволял мне выиграть, будто боялся, что если папа проиграет – папа разозлится и уйдёт. Я ловил себя на том, что наблюдаю за ним не как за «сыном, которого надо воспитать», а как за человеком. Маленьким, но уже слишком взрослым.

Потом мы пошли на кухню. Он захотел сам сделать омлет. Я стоял рядом, держал сковороду, а он мешал яйца и старательно солил, высунув язык от усердия. У него дрожала рука – не от болезни, а от волнения. Он всё время будто проверял: «я делаю правильно? ты доволен?»

В какой-то момент он спросил, не глядя на меня:

– Пап а Екатерина Андреевна она правда не злится на меня?

Я замер на секунду. Слишком уж часто в его вопросах звучало одно и то же: страх быть лишним.

– Она злится, когда ты перегибаешь, – сказал я честно. – Но она не ненавидит тебя. Это разные вещи.

– Она сказала, что мне внимания не хватает, – пробормотал он и быстро добавил: – Я же уже не маленький.

Он сказал это так, будто оправдывался. Не передо мной – перед самим собой.

Я хотел ответить жёстко. Хотел сказать: «не ври». Но язык не повернулся.

Потому что я вдруг понял: этот разговор – не про дисциплину. И даже не про школу. Он про дыру, которую я сам оставил. Про пустое место, которое пытался закрыть бабушкой, кружками, подарками.

Про мать.

Татьяна всплыла в голове, как заноза, которую можно игнорировать годами, пока не заденешь и не поймёшь, что она всё это время была внутри.

Я редко думал о ней. Не потому, что забыл. Потому что в любом воспоминании о Татьяне была грязь. Не в прямом смысле, в моральном. Она ушла так легко, словно речь шла не о ребёнке, а о проекте, который ей надоел.