– Привет, – сказала я. – Можно?

Он отступил, пропуская меня внутрь, помог снять пальто. Дом Усмановых показался мне слишком большим. Роскошным и пустым. В нём было много воздуха и мало следов жизни. Как будто тут всё время ждали кого-то, кто так и не пришёл.

Гордей стоял у стены, прислонившись к ней плечом. Не лез. Не командовал. Просто смотрел. Я поймала его взгляд на секунду, поздоровалась и сразу отвела глаза. Не хотелось думать о нём сейчас. Хотелось сосредоточиться на мальчике.

Ведь я здесь ради Стёпы, а не ради его отца.

Мы сели за стол в гостиной. Гордей вышел из комнаты, и дышать стало легче. Стёпа достал тетради. Он очень старался. Это чувствовалось во всём: в том, как аккуратно раскладывал карандаши, как поправлял листы.

– Как ты себя чувствуешь, Стёпа? Голова не болит? – поинтересовалась я.

– Нет, – мотнул он головой. – Сейчас нет, но утром болела, – внёс он уточнение.

– С чего начнём? – спросила я.

– С чтения, – сказал он быстро. – Можно?

Я кивнула. Он начал читать вслух. Сначала запинался, потом разошёлся. Голос стал увереннее. Он иногда поднимал глаза, чтобы проверить, слушаю ли я. Я слушала. Не поправляла каждую ошибку, давая ему возможность закончить мысль.

Через какое-то время я снова почувствовала взгляд Гордея. Он стоял в дверях. Всё так же молча. Но смотрел уже не на меня. На сына.

Я почувствовала странное тепло от него и тревогу.

– А ты как думаешь, – спросила я Стёпу, – почему герой так поступил?

Он крепко задумался. Сдвинул брови, покрутил карандаш.

– Потому что он один, – сказал, наконец. – И ему страшно.

Я кивнула.

– Хорошо сказал.

Он улыбнулся. В этот момент в комнату вошла женщина.

Я сразу поняла, что это мать Гордея. Даже если бы не знала заранее. По тому, как она остановилась, оглядела меня с ног до головы, задержав взгляд не на лице, а где-то в районе сумки. По тому, как сжала губы.

Невысокая. Прямая спина, как будто внутри у неё вбит металлический стержень. Волосы уложены тщательно, без единого выбившегося локона. Седина не скрывается, а наоборот, подчёркнута. Как знак статуса. Как доказательство:я прожила, я знаю .

Лицо сухое. Не злое, а именно сухое. Кожа натянута, будто эмоции под ней давно высохли. Глаза серые, цепкие. Оценивает сразу всё: обувь, сумку, куртку, как стою, как держу руки. Взгляд бухгалтерский. Без любопытства. Без тепла.

У таких женщин нет вопроса «кто ты». У них есть вопрос «зачем ты здесь».

Когда она заговорила, голос был ровный. Чистый. Без повышенных нот. Так говорят люди, которые привыкли, что их слушают с первого раза.

Я поймала себя на мысли, что хочу оправдаться, и тут же разозлилась на себя за это. Мне оправдываться не в чем. Мне от этой семейки ничего не нужно.