В один из вечеров я не выдержала. Открыла окно на кухне, чтобы впустить холод и отрезвить голову. Достала вино. Налила полбокала. Выпила глоток и поморщилась. Не от вкуса, а от мысли, что я опять пытаюсь заглушить не то. Заглушить пульсацию в самых сокровенных местах, которая возникала всякий раз, когда я вспоминала тяжесть его тела на своём.

Телефон лежал рядом. Чёрный экран. Молчание. Я снова нашла номер Усманова в списке.

"Разблокировать".

Ну, напиши же! Ну, сделай что-нибудь!

Хоть плохое. Хоть привычное. Пришли хотя бы точку. Чтобы я знала, что ты там. Что ты ещё помнишь меня.

И тут же испугалась самой себя.

Потому что это и было самым страшным: я уже не знала, что во мне сильнее: желание свободы или желание той боли и той сладости, которые он приносил, которые были понятны, как алгоритм: его власть — моя капитуляция — наш взрыв — моё опустошение.

Я ждала, что экран вспыхнет сразу, что Гордей почувствует это магическим образом и ответит. Может быть, одним словом. «Жди». Или «Выйди». Словом, которое снимет с меня всю ответственность.

Потом резко вернула обратно в блок. Как будто обожглась. Ладонь была влажной.

Села на пол у кухонного шкафа. Спина упёрлась в дверцу. Холодный линолеум под ногами. Всё слишком реальное, слишком простое. А внутри бушевало что-то сложное, тёмное и влажное от желания.

Я закрыла лицо ладонями и расплакалась. Тихо, чтобы никто не услышал, как плачут взрослые женщины, которые днём учат детей правилам, а вечером сами мечтают, чтобы кто-то эти правила грубо нарушил, разомкнув им колени и заглянув в самую душу, которую они путают с телом.

Я не знала, чего хочу от Гордея. Я не знала, чего хочу от себя.

И самое мерзкое — я начинала подозревать, что его молчание не потому, что я ему надоела.

А потому что он понял: если перестанет давить, я сама начну тянуться к нему.

От этой мысли мне стало совсем плохо.

Я уткнулась лбом в колени и сидела так долго. Колени были влажными от слёз, а телефон молчал. И в этом молчании было слишком много власти. Власти, которая заставляла меня помнить каждую деталь, каждый стон, каждый шёпот. И хотеть этого снова. Просто чтобы перестать хотеть.

Гордей пропал, а Эдуард стал появляться там, где ему делать было нечего.

Не буквально. Он не стоял под моим окном, не караулил у подъезда. Он делал хуже. Он встраивался в мою жизнь аккуратно, как заноза под ноготь: вроде мелочь, а ты всё время чувствуешь.

Утром сообщение:

"Ты как?"

Через час ещё одно:

"Мы можем вечером встретиться?"

Потом фото из машины: руль, часы, дорогой ремешок. Подпись: "Еду мимо твоей школы".