– Ты же её пригласил? Значит, может прийти.

– А если не придёт? – спросил он тихо.

Я хотел сказать: «Придёт». Хотел, как обычно, заверить, поставить точку, быть сильным. Но я не сказал, потому что не был уверен.

– Тогда отметим без неё, – ответил я.

Стёпа кивнул, но я видел, что внутри у него всё сжалось. Он сделал вид, что ему всё равно, и это было хуже слёз. У меня в горле встал ком.

Мама, как назло, решила вставить свои пять копеек:

– Не надо к ней привязываться, Стёпочка, – сказала она, не глядя на нас, протирая столешницу. – Учителя приходят и уходят.

Я резко поднял глаза.

– Мам.

Она повернулась, спокойная, холодная.

– Что «мам»? – ровно спросила она. – Я правду говорю.

Правда у неё всегда была как нож. Без крови. Но с разрезом. Стёпа опустил голову. Я увидел, как он сжал ложку.

Я подошёл к нему, положил ладонь на плечо. Он не отстранился. Это уже было победой.

– Хватит, – сказал я матери тихо. – Катя придёт. Обязательно придёт. И ты, мама, будешь с ней приветлива и добра, если желаешь счастья своему внуку и хочешь и дальше с ним общаться.

– Ты мне угрожаешь? Из-за неё?

– Да. Пусть это будет угрозой. Расценивай как хочешь.

Мама пожала плечами. Для неё это было «ну ладно». Для меня – война без выстрелов. И сейчас я не хотел войны. Я хотел одного: чтобы к вечеру сын не смотрел на дверь так, будто там решается его судьба.

Я сам смотрел на дверь.

Смешно. Взрослый мужик, который умеет закрывать сделки на миллионы, который привык, что люди встают, когда он входит, который не боится ни налоговой, ни конкурентов, ни угроз. И вот я стою и думаю: придёт ли женщина, которая мне никто по статусу. Учительница. И всё.

Я мог бы написать ей. Мог бы приехать. Мог бы снова продавить. Вернуть привычную схему: «я решил, значит так и будет».

У меня всё для этого есть. Номера. Люди. Влияние. Даже то чёртово чувство, что я имею право.

Но я оставил её в покое.

Не потому, что стал благородным, потому что понял: если я ещё раз надавлю, она сломается. Или уйдёт навсегда, уволится из школы, уедет из города... Да всё, что угодно. У Кати есть стержень.

И тогда я останусь не просто один. Я останусь мразью, которая добилась её силой.

В середине дня Стёпа начал нервничать.

– Пап, ты можешь ей позвонить? – спросил он вдруг.

Я замер.

– Зачем?

– Ну вдруг она забыла.

Он сказал это так, будто защищал её. Будто искал оправдание заранее, чтобы не было больно.

– Она не забыла, — сказал я. – Она взрослый человек. Она сама решит.

– А ты хочешь, чтобы она пришла? – спросил он.

Вот так. Прямо. Детской логикой, которая режет по живому.