— Примерно так и было, Николай Иванович. а потому спрашиваю твое мнение — что это за гул раздавался этой ночью, весьма похожий на сосредоточение танков в глубине пущи. Интересно. Не правда ли, комиссар. Вот только можно ли атаковать танками через здешний бурелом?
— Одну или две роты провести к утру вполне возможно, но никак не дивизию. Да и невозможно ее задействовать при прорыве укрепрайона, с этим немецкая пехота вполне справится, инфантерия еще в империалистическую войну насобачилась любые позиции штурмовыми группами брать.
— Вот то-то и оно, и не танки шумели моторами, это противник тяжелую артиллерию тягачами на подготовленные позиции разводил. Вот и прикинь сам, исходя из гула, а речь шла о сотне танков, сколько там стволов за ночь выставили на подготовленных заранее позициях и боеприпасов подвезли. Думаю, немало — первая ходка с гаубицами и пушками, вторая и третья с боекомплектом, но возможно и стволы частью подтянули.
Бирюков молчал где-то минуту, внимательно рассматривая лес. За это время Василий Иванович успел наладить с ним взаимодействие, которое не сложилось в первый раз — уж слишком разные они по характеру, единственное, что сближало, так неверие в будущую войну. Теперь ситуация развернулась наоборот — оба делали все от себя зависящее, лишь бы лучше подготовиться к сокрушительному удару противника. А у комиссара боевой опыт имелся, побывал на Халхин-Голе. Но вот назначение ЧВС Дальневосточного фронта оказалось той вершиной, с которой он рухнул вниз — переведен с понижением в Белоруссию, и поставлен на армию, в одну «упряжку». Оттого и нервный, прекрасно понимает, что ошибок допускать нельзя.
— Не менее десятка дивизионов, может чуть больше. Думаю, полторы сотни тяжелых гаубиц и пушек они подвезли за ночь, плюс артполки самих дивизий, а их там три или четыре, и по флангам по одной.
— То есть четыре с половиной сотни стволов там совокупно против нас выставлено. Половина 105 мм полевых гаубиц, остальные более серьезного калибра — самые ходовые 150 мм, и, возможно еще 210 мм мортиры. Представляешь, какой удар на нас поутру обрушится.
Голос Кузнецова дрогнул — он прекрасно знал, что так оно и будет. Ведь довелось пережить это все непонятным образом — мозг выдал картинки ужасающего разгрома подчиненных ему войск, попавших под первый сокрушающий удар рано утром, когда бойцы еще толком не успели занять позиций. Строители побежали первыми, за ними оказавшиеся слабыми духом призванные на сборы, а две дивизии, растянутые на девяносто километров без малого, были потрясены мощным наступлением. Центр у Липска немцы прорвали с хода. Выдвинутые из состава 11-го мехкорпуса обе танковые дивизии были смяты — многие экипажи побросали собственные машины, а полсотни Т-26 немцы пожгли из своих противотанковых пушек. Разгром оказался страшный — к вечеру противник вышел к Гродно, пришлось оставлять город и подрывать склады со всеми их грандиозными запасами.