Она сказала так:

– Тогда он пойдет на исповедь и все расскажет священнику, и его простят.

– Но ему незачем исповедоваться, потому что он ничего плохого не сделал. А если этот наш чокнутый мстительный Бог все знает и все видит, зачем тогда вообще исповедоваться? Разве Богу не будет известно, что пацан сожалеет? А если известно, то какое ему дело-то вообще? Пацану семь лет, Иисусе Христе.

– Ладно, – сказала мама. – Но когда он окажется навеки проклят, это будет на твоей совести. И не поминай имя Иисуса всуе, когда ругаешь церковь. От двух грехов добра не прирастает.

Папа поворачивается ко мне на заднем сиденье и подмигивает.

– Не бойся, пацан, никто тут в ад не попадет. – А потом тихо добавляет: – Да и в рай, коли на то пошло.

Но мама слышит это и орет:

– Не отравляй ему мозги своим богохульством. – И они начинают ругаться по новой.

Я до сих пор не знаю, что́ он имел в виду. То ли думает, что рая не существует, то ли что мы все грешники.

* * *

Папа в детстве тоже был алтарником и говорит, что тогда священники были еще хуже. Не просто били по затылку и таскали за ухо, а могли влепить по лицу, да еще и связкой ключей в руке, если ты по-настоящему напортачил, чтоб уж наверняка прочувствовал. Он служил в церкви Святого Креста на Сорок второй улице, рядом с Таймз-сквер, в Адской кухне. Говорит, месса тогда была на латыни, а латынь ужасно трудно понять, и потому ты, конечно, терялся в догадках, когда нужно звонить в колокольчики, и за это получал ключами по физиономии.

Когда становишься алтарником, старшие мальчишки тебе обряд посвящения устраивают. Священники вроде как не должны об этом знать, но, наверное, знают, потому что обычно все заканчивается тем, что пацаны плачут, а какой священник не обожает этот звук. У нас в приходе посвящение происходило на Страстной неделе, когда в церковь привозили огромные связки пальмовых ветвей для Пальмового воскресенья. Нам вменялось разбирать эти связки и раскладывать листья по коробам, чтобы потом раздавать их перед мессой. Работенка это была ужасная, потому что листья у пальм очень даже острые, и пальцы остаются все в мелких порезах. Как от бумаги, только хуже. А потом старшие брали эти листья, и давай хлестать алтарников-новичков что есть сил. Целились по рукам, по лицу, шее, куда угодно, где оголена кожа. У меня была такая здоровенная ссадина спереди на шее, что пришлось сказать маме, будто я поцарапался, играя в «салуджи». Я не сомневался, что она поверит, потому что после «салуджи» всегда приходишь домой с какими-нибудь царапинами и синяками. Если вы не знаете, что это такое, «салуджи» – что-то вроде «гаси того, у кого мяч», только команда на команду. У этой игры цели как таковой нету, потому что счет вести невозможно, это просто повод побегать, при этом лупя друг дружку до одури, что может быть очень даже весело, если играешь с пацанами своего возраста. Но на большой перемене мы обычно играем нашим классом против восьмиклассников, и это всегда заканчивается тем, что кто-нибудь из шестиклашек ревет, потому что некоторые восьмиклассники уже как взрослые дяди, с усами и при мышцах, и, когда такой тебя валит, бьет ого-го как крепко. А поскольку при нашей школе нет стадиона, мы играем на церковной парковке, и, когда тебя роняют на цемент, это адски больно. Хуже всего, когда устраивают кучу-малу и ты оказываешься в самом низу, и начинает казаться, будто тебя накрыла большая волна и держит под водой, и не вдохнуть, сердце колотится, ты кричишь, чтобы с тебя слезли, а все только смеются, потому что они старше, а когда становишься подростком, ты просто не можешь не быть муднем.